Действуй, жена!
Шрифт:
– Конечно, – киваю я и бегом несусь за аптечкой.
– Странное снадобье, – рассматривает флакончик и черные таблетки Воскобойников. – У садоводов на рынке покупала? – интересуется небрежно.
– В аптеке, в отделе ядов, – парирую я. – Держу вот, на всякий случай… Спокойной ночи, Леш, – бросаю я и сворачиваю в коридор. Но не успеваю сделать и шага, как крепкий и властный мужчина догоняет меня и прижимает к стене.
– Мансурова, – бубнит он, поправляя мои выбившиеся русые прядки. – Что же мы наделали, Кира… – жарко шепчет мне на ухо. Проводит ладонью по бедру и застывает, пораженный догадкой. – Твою ж мать, Кира, – восклицает в замешательстве. – Ты без трусов, что ли?
– Вот какое тебе дело, Воскобойников? – устало вздыхаю я, отодвигая локтем незадачливого ухажера. – Я же тебя не спрашиваю, почему ты ходишь с хоботом, хвостом и ушами.
Я осторожно высвобождаюсь из Лешиных объятий и, чувствуя, как последние силы капля за каплей покидают меня, валюсь на кровать. Заснуть не удастся, я это точно знаю. Приподнимаюсь на локте и внимательно смотрю по сторонам. Вспоминаю, что в письменном столе, стоящем около окна, кажется, валяются пачка сигарет и зажигалка. На негнущихся ногах снова выхожу в прихожую забрать сумку. Краем глаза замечаю Леху, развалившегося на диване перед телевизором. Воскобойников чешет пузо, щелкает пультом, переключая каналы, и кажется довольным жизнью. Слоновья морда и хобот с ушами его никак не смущают, зато выводят из терпения меня.
– На вот, возьми, – приношу разноцветную махровую простыню. – Прикройся…
– А что такое? – противно вскидывается Леха и самодовольно смеется. – Какие-то мысли навевают мои труселя?
– Ничего нового, – усмехаюсь я. – Спокойной ночи, – говорю равнодушно и величественно отступаю в спальню. Валюсь на кровать, утыкаясь носом в подушку, и уже собираюсь от души пореветь, но тут же понимаю, что ничего не выйдет. Во-первых, из меня слезу не выжмешь, а во-вторых, телефон в сумке начинает кукарекать. Такой рингтон принадлежит только одному человеку – моему шефу. Такой звонок в ночи говорит только об одном. В нашей славной конторе приключилась какая-то ж*па. Потянувшись за сумкой, я выуживаю сотовый с самого ее дна, в который раз мысленно матеря себя за бардак.
– Да, Анатолий Иванович, – бодро заявляю я, откинувшись на подушки, и внутренне готова к новым неприятностям, уже как снежный ком валящимся на мою голову.
– А что у нас с проектом для Пирогова? – рычит в трубку шеф. – Я же тебя просил заняться побыстрее…
– Уже в работе, – вру безбожно. – Завтра с утра покажу наброски.
– Это хорошо, – сменяет гнев на милость Анатоль. – В девять на планерке посмотрю. Покумекаем, что еще можно добавить… А сам Пирогов к двенадцати заявится. Вот не терпится человеку. Но ты у меня молоток, Мансурова. Или как сейчас говорят?
– Понятия не имею, – тихо бурчу я, стараясь поскорее закончить разговор и сесть за работу. Ночь предстоит бессонная, и я в этом не сомневаюсь.
– Лампово, – хохочет старый хрыч.
Анатолю хорошо за шестьдесят, в своем деле он – гений, и, работая с ним бок о бок уже лет семь, я до сих пор многому учусь. Но как же я ненавижу его любовь к молодежному сленгу. Каждое новое выражение он записывает в особую тетрадочку. Потом забывает и переспрашивает. Вот как сейчас. А я злюсь и искренне не понимаю, почему тефтели должны называться митболами, а женщина средних лет – милфой?
Я снова заглядываю в экран телефона. Двадцать три сорок пять.
«Часов до пяти можно поработать и часика два поспать, – решаю я, подскакивая с кровати и включая ноутбук. – Пирогов, вот что тебе неймется? – мысленно обращаюсь я к местному денежному мешку. – Лучше женой займись, а то она у тебя все по студентам шарахается. Совсем от рук отбилась!»
Открыв почту и найдя там письмо от Анатоля, я читаю и вновь перечитываю требования Пирогова. А затем исполняю их в точности.
«Две параллельные прямые должны пересечься? Да не вопрос», – фыркаю я, делая эскизы рекламной кампании. Все равно, это все полетит в корзинку, а сам Пирогов начнет орать гадости, обвиняя нас в непрофессионализме. Но в своем деле я лучшая, поэтому он и пришел ко мне. Они все приходят. Сначала покричат как резаные, а потом, утихнув, начинают есть с рук. Я даже не задумываюсь, что я могу ошибаться. Да и после воцарения Лешки у меня в квартире я что-то плохо соображаю, но делаю в программе наброски и придумываю слоганы, прославляющие чудо-кастрюли, выпускаемые Пироговским заводом. За кухонным скарбом подтянутся карамельки его кондитерской фабрики, а за ними и парк аттракционов, открытый в области на имя жены. За работой я на время забываю о своем госте и, только когда за дверью слышу хорошо поставленный голос Воскобойникова, настороженно прислушиваюсь. Мой ушастый друг топает из комнаты в комнату и что-то декламирует. Ночью в квартире тихо, дикция у Лехи отличная, и я различаю каждое слово:
– … Что кажется и может быть игрою; То, что во мне, правдивей, чем игра; А это все – наряд и мишура.
«Гамлет, что ли?» – морщусь я. Представляю Лехеса, разгуливающего по квартире.
– Офигеть, – шепотом твержу я и, не отрываясь от экрана, закрепляю слои изображений и сохраняю сделанную работу на флешку.
«Завтра будет что показать», – довольно усмехаюсь я, направляясь к постели, но, прежде чем лечь, подхожу к двери и, слегка приоткрыв ее, выглядываю в коридор. Уж больно хочется посмотреть, как человек с хоботом и слоновьими ушами в паху читает Шекспира.
Глава 3
За два месяца до описываемых событий
– Ты в курсе, – вальяжно развалившись в кресле, говорит Ромка, мой старший брат, – восемьдесят процентов недвижимости, покупаемой для любовниц, клиенты оформляют на себя?
Брат лениво тянется к чашке с давно остывшим кофе, делает маленький глоток и морщится.
– Марина Федоровна, – басит он, сняв трубку. – Еще кофе, пожалуйста.
Он потягивается в кресле, и через тонкую ткань рубашки проступает мощная мускулатура. Я наблюдаю за поднимающейся на вдохе грудной клеткой и понимаю, что выгляжу примерно так же. Высокий рост, как у гренадера, широкие плечи и ежик светло-русых волос. Точная моя копия более раннего выпуска. Лет так на семь.
– Оформлю на себя, – отмахиваюсь я. – Симоне все равно, лишь бы вместе. Но дальше этот дурдом продолжаться не может, – тяжело вздыхаю я, вспоминая недовольные лица матери и сестер. У них, естественно, своя насыщенная жизнь. Дети, мужья, работа… Но они с завидным постоянством продолжают лезть в мою. Все четверо. И если маме еще можно что-то втолковать, то сестры непоколебимы.
– Не такая, – выносят вердикт в первый же вечер знакомства и дружно начинают собирать компромат. НКВД, блин! Нина, Ксения, Вера и Дана…
– Наши уже познакомились с Симоной, малыш? – недобро ухмыляется брат. Ромку, как самого старшего, наши родственницы предпочитают не трогать. Но даже если кому-то придет в голову влезть в его личную жизнь, ответка прилетает незамедлительно. Бро резко ограничивает ежемесячные выплаты и терпеливо ждет, когда до сестер дойдет. В его случае помогает. В моем – ситуация безвыходная.
– Нет, – не сдержавшись, рыкаю я. – На свадьбе встретятся. Мне надоело всех мирить, понимаешь? Я влюбился в Мону как пацан. И не хочу ее потерять из-за выходок сестер. А следующие полгода у меня самые тяжелые. В новом фильме я выступаю режиссером и автором сценария. Мне важно, чтобы сейчас, когда многое поставлено на карту, меня ничего не отвлекало. Вот я и решил купить хату. Нашим, естественно, говорить об этом не собираюсь, а то идея потеряет весь смысл. Будем спокойно жить вместе с Моной. Я – писать сценарий, она – сниматься в рекламе…
– А НКВД что скажешь? Уехал в командировку? – криво усмехается брат.
– Легенда такая: я живу на даче в Перловке, творю нетленку. Приезжать можно изредка и только по особому распоряжению…
– У баб прям нюх на подобную лажу, – морщится брат, – заявятся раз без звонка, глянут пристально, допросят прислугу… Не вариант, Леха!
– Мне плевать, – ворчу я, откинув голову на спинку кресла. – Гастроли, командировки, вечера встреч по всей стране… Я нигде не могу от них избавиться. Только пока в сортир хожу самостоятельно. Дана или Вера обязательно прутся со мной. Одна лишь польза – отгоняют поклонниц лучше любого секьюрити.