Чтение онлайн

— Наш договор остается в силе? Вы мое досье прочитали? — умоляюще вопрошал Уксусов с кровати, когда Самоваров был уже в дверях.

— Конечно, конечно! Спокойной ночи.

Настя терпеливо ждала установления тишины. Когда Самоваров вернулся, она, уже снова в рубашке, совершенной Аленушкой сидела в своей раскладушке — так же коленки обхватила руками и так же волосы рассыпала. Только Аленушка с картины, несмотря на прославленность, всегда казалась Самоварову на лицо страшноватой. Настя была куда милее.

— Он больше не придет? — с надеждой спросила она.

— Не должен. Если что, я его выкину. Силу тут уважают. Геннадий Петрович — эталон изящного обхождения.

— Ты удивительный! — без всякой связи с предыдущим воскликнула Настя. — Когда я в Афонине к тебе пришла — ты помнишь? — то сказала, что мне всюду страшно, а с тобой не страшно… Вот тогда все и решилось! Ты почувствовал это? Тогда?

Самоваров делано согласился. Этот афонинский приход был теперь любимой сказочкой Насти. Она уже сама поверила, что именно тогда, четыре года назад, и влюбилась безумно в Самоварова. По ее мнению, много было и других знаков и мистических примет того, что они суждены друг другу. Главное, она всегда знала, что им быть вместе! Самоваров слушал эти бредни и не пытался выяснить, почему же она так мало интересовалась им все эти четыре года, зато, по его наблюдениям, охотно общалась с какими-то бородатыми румяными юношами. Еще менее он пытался узнать, что случилось с ней теперь. Вдруг ответ будет для него неутешительным? И болтовню Кульковского он проверять не стал. Если она считает себя замужем, пусть. Будь что будет. В конце концов, такая молодая, милая и вся его.

— Спи, — тихо сказал он.

— А ты?

— Я посмотрю на кухне этот желтенький документ Уксусова. Оценю в свете происходящего.

— И мне любопытно. Иди сюда.

Они уселись в скрипучей раскладушке, Настя положила голову на плечо Самоварова, и желтая тетрадь была раскрыта.

Ничего дельного в этой тетради не нашлось, зря Самоваров надеялся. Почерк у Юрочки был ужасный, он еще, наверное, и плакал, когда писал, настолько страницы покоробились и пожелтели. Мелькало много ошибок во вкусе Кульковского и Шереметева — даже по этому признаку Юрочку следовало признать хорошим парнем. Зато запятых было множество, а также восклицательных знаков, многоточий и кудрявых рамочек вокруг имен и дат. После изучения неразборчивой уксусовской писанины Самоваров знал, что Юрочка Таню не убивал, «потому что это я и я это знаю», что в «Горе от ума» он вальсировал в роли Московского Барина (в малиновом-то пиджаке!) и что их дом стоит на улице Володарского. Всего-то! Правда, среди подозреваемых попался какой-то Владислав Шухлядкин, судя по всему, последнее Танино увлечение — а в театре Самоваров никакого Шухлядкина не встречал и даже не слышал о таком. Вся Танина история представлялась столь же невразумительной, как Юрочкин почерк. Ну и пусть! Не в самом же деле Самоваров взялся спасать драчливого Геннашу или хана, губителя мхов и лишайников! А вот кыштымовская записка все-таки что-то да значит. Кто такой Кыштымов? Просто неприятный тип с комплексом питомца Щукинского училища? Или?.. А кто такая Таня? Беззаконный талант? Истеричная нимфоманка? Девочка, смятая неприветливой жизнью? В женщинах уж точно никогда не разобраться.

Гудел Ушуйский драматический театр. Даже капели не было слышно, хотя с крыши вовсю лило. Теперь заметны стали только громкие звуки. События каждый день происходили громкие. Лео Кыштымов, вскрывший вены, был героем дня. Его предсмертную записку наизусть обнародовал Юрочка, и она шумно истолковывалась на всех углах. Репетиции «Отелло» прекратились: Геннадий Петрович отказался душить кого бы то ни было, даже Мариночку Андрееву, наименее из всех ушуйских актрис способную к роли жертвы (мудрая, всезнающая Лена утверждала, что Мариночка сама, не охнув, передушит десяток-другой мавров). Владимир Константинович Мумозин изнемог от проблем. Он и сам бы теперь хотел избавиться от неприятной пьесы с негром, но уже завезена была на склад дубовая древесина, и он привык к мысли о резном гостином гарнитуре. Вот если бы успели дать хоть пару премьерных спектаклей до начала этой свистопляски! Тогда можно было бы смело снимать «Отелло» с репертуара и везти стулья домой. А теперь не было ни спектакля, ни стульев. Владимир Константинович ломал голову, как быть. Сначала он хотел взять на себя главную роль и саморучно душить Мариночку, однако половина лица занята была у него выразительной русой бородой, и, попробовав грим, он нашел, что придется выбирать между бородой и стульями. Без бороды он был как без рук и стал искать другой выход. А что, если мавром станет Кыштымов? Все уши прожужжали его Щукинским училищем, так пусть же сломает зубы на классической роли! А душит пусть склочную эту Альбину Карнаухову!

Самоубийство Лео совсем выбило художественного руководителя из колеи: все рушилось, оазис традиций, духовности и психологизма продували неприличные сквозняки. Следователь прокуратуры Мошкин посетил его нынче утром и принялся выспрашивать о моральном климате в коллективе. Климат этот явно не в порядке, если каждый день случаются ужасные происшествия? Какие-то завистники наболтали следователю, что Владимир Константинович некогда приставал к покойной Тане Пермяковой и для усиленного развития ее таланта предлагал совместные выезды на уик-энд в профилакторий «Газосварщик». Таня отказалась, а Владимир Константинович стал обходить ее ролями, жучить за опоздания и отмечать в приказах как не обеспечивающую художественный уровень спектакля. Также завистники донесли: москвич Горилчанский, приглашенный ставить «Нору», режиссировал и при этом двигал Таню по сцене, обхватив за бедра, отчего Мумозин, по словам завистников, от этого белел, заикался, хватался за поджелудочную железу и бесился до тех пор, пока не согнал с глаз долой Горилчанского, заплатив ему за срыв постановки внушительного отступного. Уезжая, Горилчанский, на редкость экспансивный и с голосом громким, турбинного тембра, на весь театр кричал Мумозину, что Таню он отсюда все равно увезет, что театр Ушуйский паршивый, что спектакли Мумозина бездарные, а сам он настолько слаб по мужской части, что для мало-мальского оживления этой части бедным начинающим актрисам приходится прыгать перед ним нагишом, предварительно намазавшись смородинным вареньем. Откуда это к Горилчанскому просочилось? Таня жаловалась? Но Таня ведь не поехала в проклятый «Газосварщик» и ничего про смородину знать не могла (директор «Газосварщика» был приятелем Владимира Константиновича и разделял его заботы о развитии юных талантов). Мумозин теперь мучительно комбинировал в уме и вычислял, которая же из стервоз посмела бросить на него тень. Ведь следователь Мошкин спрашивал и про «Газосварщик», и про варенье!

Ничего не придумав, Владимир Константинович оделся царем Федором Иоанновичем и устремился за помощью и поддержкой к видным городским лицам, которым, по его мнению, была небезразлична судьба русского психологического театра. В дверях, на выходе, он столкнулся с Самоваровым. Бородатое лицо режиссера под огромной дремучей шапкой того так поразило, что он не сразу узнал Мумозина, и удивленно спросил:

— Вы что, роль Робинзона Крузо репетируете?

— Как вы можете шутить в такую минуту? — возмутился Мумозин и постарался сдвинуть шапку более по-царски. — В ту минуту, когда надо положить конец этой кровавой вакханалии! Правоохранительные органы превышают свои полномочия… Художественного руководителя пытались обвинить Бог знает в чем — огульно, бездоказательно. Это верх бездуховности! Это аморально!

Владимир Константинович разволновался, царский мех на его груди волнами ходил от прерывистого горячего дыхания. Наконец, он сфокусировал взгляд на желтом лице Самоварова, несколько раз расширил гневно ноздри и вышел вон, тяжко хлопнув массивной купеческой дверью.

Дверной залп был покрыт дружным гомоном, в котором выделялись сипловатые ноты Мариночки Андреевой, уже знакомые Самоварову. Это значило, что актеры избавились от репетиции и разбредались теперь кто куда. Мариночка заметила Самоварова. Она отделилась от актерской группы и направилась к нему. Была на ней все та же коротенькая юбчонка и те же черные колготки, и теперь, на ходу, стало заметно, что ее ноги, хоть и длинные и худощавые, не вполне идеальны. Зато непропорциональный худобе бюст при каждом шаге проделывал колыхания такой причудливой траектории и настолько сладострастные, что даже у постороннего Самоварова дух перехватило. «Она что-то веселая сегодня», — недовольно подумал он.

— А вас тут ищут! — объявила Мариночка, сияя улыбкой. — Никогда не догадаетесь, кто. Вернее, догадаетесь, но вряд ли обрадуетесь. Ага, вот и вас затянуло! В самую гущу! Что я говорила?

— Вы ничего такого не говорили.

— Значит, думала. Быть не может, думала, чтоб таинственный художник из Нетска в стороне остался. У нас ведь эпидемия сумасшествия, я предупреждала. Но сейчас эпидемия кончается — ничего, переживем. Помучаемся еще чуть-чуть, зато потом спокойнее станет. Ее– то нет… Вам не пришлось, к сожалению, походить в жертвах нашей высокоталантливой звезды, ныне покойной. Не успели. Или успели? Вряд ли! У вас любовница такая миленькая…

— Это моя жена, — вдруг огрызнулся Самоваров.

— У-у! Тогда, наверное, вы мужичок состоятельный и только прикидываетесь скромняшкой. Что-то такое фальшивое я в вас и предполагала, а я чувствую, я не ошибаюсь, вы знаете… Вот и со звездой сгинувшей в точку попала. Но кто бы мог подумать, что Лео!.. Бедняга. Такой способный, в Щукинском учился… Как бы там ни было, конец — делу венец. Слава Богу, все разъяснилось. Лео так Лео. Я так рада, так рада!

— Чему же вы рады? — удивился Самоваров. Мариночка не врала: Самоваров ни разу еще не видел ее такой веселой и сияющей. И яды ее черно-зеленые будто куда-то отступили, и лицо посветлело. Не казалось уже, что она не по возрасту гладколица — нет, она в самом деле очень молодая. Кто же ее расколдовал?

— Чему я рада? Я же сказала: это конец! Долгожданный. И не смотрите на меня своим учительским взглядом — ну да, вы на учителя черчения смахиваете! — вам меня не устыдить. Я рада. Ведь когда неясно было, кто ее душил, могли подозревать многих из нас. А теперь все свободны!

— Но Кыштымов? Вы вроде ему симпатизировали, талантом признавали?

Мариночка не перестала улыбаться и показывать мелкие зубы, которые все же казались чересчур остренькими, ядовитыми.

— Что, я, по-вашему, черствая? Вот и нет! Лео-то наш явно «того». Вы про видения его слыхали? Про жабу? Ничего ему не будет, разве что невменяемым признают. А это не смертельно, особенно если ты и вправду «того», как Лео. Укольчики, таблеточки… Не смертельно! А ее нету. Ай да Лео! Кто бы мог подумать, что у него такие страсти! Хотя, впрочем, было в нем что-то такое сексуально-напряженное…

— Мариночка, домой идем? — окликнул мужской голос. Самоваров обернулся и увидел, как он полагал, Мариночкиного мужа. Он уже слышал о редкой смазливости этого мужа. В красоте мужей Самоваров разбирался еще меньше, чем в актерских талантах, но не мог не признать, что господин Андреев сильно смахивает на признанных красавцев, артистов и певцов: у него имелись значительный рост, плечистость и пристальный бессовестный взгляд, от которого женщинам нет спасенья.

— Ну что ты орешь! Иду, — небрежно ответила красавцу Мариночка и на прощанье зачем-то так выгнула в сторону Самоварова позвоночник и выдвинула и без того выдающийся бюст, что художник из Нетска растерялся и не сразу спросил то, что должен был спросить.