Чтение онлайн

Застолбив участок, мистер Доумен вернулся к его центру, где его поиски завершились недавно восклицанием «Скарри!». Он наклонился к надгробью, словно проверяя, не ошибся ли он в первый раз, провел по грубым буквам пальцем, после чего выпрямился и сказал краткую надгробную речь: «Она была воплощением ужаса!».

Если бы от мистера Доумена потребовали чем-то доказать это свое заявление, как принято в таких случаях, он, пожалуй, затруднился бы – ведь никаких свидетелей у него не было и основывался он только на дошедших до него слухах. В те времена, когда Скарри, по выражению редактора «Харди Геральд», царствовала в тех местах, мистеру Доумену приходилось довольствоваться нелегкой жизнью старателя на отдаленных приисках. То с одним, то с другим компаньоном он бродил по горам, и его мнение о Скарри складывалось из того, что они ему рассказывали. Сам же он не сподобился ни сомнительной чести знакомства с нею, ни ее ветреных милостей. Итог ее аморальной карьеры в Харди-Гарди подвел «Харди Геральд» в некрологе, написанном местным юмористом и выдержанном в самом возвышенном штиле. Мистер Доумен, которому эта газета попалась на глаза совершенно случайно, отдал положенную дань как памяти Скарри, так и ее биографу: прочел, улыбнулся и позабыл. Теперь же, когда он оказался у последнего обиталища этой горной Мессалины, ему припомнились основные этапы ее бурной жизни, о которых ему приходилось слышать у походных костров. Напомнив себе, что Скарри была воплощением ужаса, он размахнулся и вонзил заступ в ее могилу. В то же мгновенье ворон, до той поры молча сидевший на сухой ветке, простершейся над могилой, раззявил клюв и одобрительно каркнул.

Преследуя золотую жилу, мистер Бри, пожалуй, перестарался и выкопал необычайно глубокую яму. По этой причине мистер Доумен, работавший не спеша, поскольку в успехе он был совершенно уверен, а других претендентов на золото поблизости не наблюдалось, докопался до гроба, когда солнце уже зашло за горизонт. И тут же столкнулся с непредвиденным затруднением. Дело было в том, что у гроба, грубо сколоченного ящика из подгнивших уже досок красного дерева, не было ручек, да и занимал он все дно могилы. Доумену оставалось только удлиннить яму, чтобы встать там и вручную поставить гроб на торец, благо силой его Бог не обидел. Этим он и занялся. Близилась ночь, и он решил приналечь. Ему даже в голову не пришло, что дело это можно отложить до утра – и алчность, и притягательная власть, которую страх имеет над людьми, не позволяли Доумену бросить его жуткую работу. Он копал, не прерываясь ни на минуту. Он сдернул и отбросил шляпу, расстегнул рубашку от ворота до пояса, но пот с него струился буквально ручьями. Этот смелый охотник за златом, безнаказанно осквернявший могилу, работал с такой энергией, которая едва ли не облагораживала его чудовищное деяние. Когда за грядой холмов догорела последняя полоска заката и полная луна выплыла из облаков, успевших застелить небо над равниной, он наконец утвердил гроб стоймя. Когда же Доумен отошел к другому краю могилы и взглянул на гроб, теперь освещенный яркой луной, его окатила ледяная волна страха: на крышке он заметил очертания человеческой головы. Только пару секунд спустя он сообразил, что это его собственная голова, точнее, ее тень. Это вполне обыденное явление ненадолго выбило его, что называется, из колеи. Его пугал даже шум собственного дыхания, и он попытался как-то его утишить, но готовые разорваться легкие подчинились ему далеко не сразу. Потом он засмеялся, негромко и совсем не весело, и повертел головой из стороны в сторону, заставляя тень повторять движения. Возобладав над собственной тенью, Доумен несколько приободрился. Он тянул время, хотя и не отдавал себе в этом отчета, бессознательно стараясь отдалить надвигающуюся беду. Он чувствовал, что незримые злые силы уже нависли над ним, и просил отсрочки у Неизбежного.

Теперь он заметил, что и с гробом не все в порядке. Та его сторона, на которую был обращен взгляд Доумена, не была ровной и плоской, как полагается гробовой крышке, на нее были набиты два бруска – один вдоль, другой поперек. Там, где они перекрещивались, тускло поблескивал в унылом лунном свете тронутый ржавчиной металлический прямоугольник. Ближе к краю виднелись ржавые шляпки гвоздей, набитых через большие промежутки. Этот плотницкий шедевр опустили в могилу вверх дном!

Возможно, в этом проявился своеобразный старательский юмор – литературным его проявлением можно считать шутовской некролог, вышедший из-под пера местного великого юмориста. А может, в этом присутствовал некий оккультный смысл, понятный лишь тому, кто хорошо знает местные традиции. Но вероятнее всего, что мистер Барни Бри просто ошибся. Совершая погребение без свидетелей – ради сохранения своей тайны или по причине того, что на покойницу всем было наплевать – он вполне мог перепутать верх с низом, а потом то ли не сумел, то ли не захотел исправить оплошность. Как бы то ни было, бедная Скарри покоилась в земном лоне лицом вниз.

Когда ужас встречается с абсурдом, смесь получается совершенно кошмарная. Смелый и волевой человек, не побоявшийся один, да еще ночью копаться на кладбище, был сражен нелепостью.

Холодная волна окатила все тело Доумена, заставив вздрогнуть; потом он передернул плечами, словно пытался сбросить ледяную длань. Он едва дышал, кровь буквально кипела у него под холодным покровом кожи. Не напитанная кислородом, она бросилась в голову, прилила к мозгу. Собственный его организм перешел на сторону врага, даже сердце восстало против хозяина. Он не мог ни пошевелиться, ни хотя бы крикнуть. Теперь ему не хватало только гроба, чтобы сойти за труп… такой же мертвый, как и тот, что стоял на другом конце могилы, скрытый лишь прогнившими досками.

Однако вскоре ощущения начали помалу возвращаться к нему, и волна ужаса, затопившая было его целиком, отхлынула. Но, едва оправившись, он стал относиться к пугающим предметам со странной беспечностью. Он видел луну, серебрящую гроб, но самого гроба не видел. Подняв и повернув голову, он долго разглядывал с удивлением и любопытством черные ветви сухого дерева и попытался прикинуть на глаз длину веревки, свисающей из его призрачной руки. Ему показалось, будто этот монотонный вой койотов он давным-давно слышал во сне. Сова пролетела прямо над ним, неуклюже и бесшумно, и он попытался предсказать, через сколько минут она врежется в скалу, вершина которой серебрилась примерно в миле, если не изменится направление полета. Слух Доумена уловил осторожные движения какого-то насекомого на кактусе, что торчал неподалеку. Все его чувства обострились, он пристально следил за всем вокруг, но гроба не замечал. Если смотреть прямо на солнце, оно сначала покажется черным, а потом и вовсе исчезнет. Так и мозг Доумена, истощив все запасы страха, просто игнорировал тот предмет, который прежде этот ужас внушал. Убийца убрал свой меч в ножны.

Как раз во время этой передышки он ощутил запах, слабый, но отвратительный. Сначала Доумен подумал, что это воняет гремучая змея, и глянул вниз, но там все тонуло во мраке, и ноги тоже. Откуда-то с неба донесся звук, глухой и хриплый, так человек хрипит в агонии, и тут же огромная черная тень, словно звук этот вдруг овеществился, метнулась с призрачного дерева, промелькнула мимо его лица и полетела, отчаянно колотя крыльями, в туман, вдоль реки. Это был ворон. Случай этот вернул Доумена к реальности, и взгляд его снова упал на стоящий торчком гроб, до половины освещенный луной. Он снова обратил внимание на мерцающую металлическую пластинку и попытался с того места, где стоял, разобрать, что на ней написано. А потом представил, что скрывается за досками. Богатая фантазия тут же нарисовала ему яркий образ, словно доски вдруг стали прозрачными: покойница – бледная до синевы, под саваном – стояла, обратив к нему пустые глазницы, лишенные век. Нижняя челюсть отвисла, верхняя губа обнажила десну, на впалых щеках – пятна тления. Тут он впервые за день вспомнил фотографию Мэри Мэтьюз и сопоставил ее прелестное лицо в обрамлении светлых локонов с отвратительным обликом покойницы – то, что он любил больше всего на свете, с самым ужасным, что он мог себе представить.

Убийца подошел вплотную, обнажил меч и приставил к горлу жертвы. Иначе говоря, человек сперва смутно, а потом все определеннее стал осознавать какую-то жуткую связь – а может, вернее сказать, параллель – между лицом на фотографии и прозвищем на надгробье. Первое было изуродовано шрамом, второе происходило от слова «шрам». Мысль эта тут же завладела Доуменом. Вскоре она преобразила лицо, которое рисовалось его фантазии по ту сторону гробовых досок. Контраст сменился уподоблением, а оно вскоре обратилось в тождество. Доумен перебирал в памяти многочисленные описания внешности Скарри, слышанные у походных костров, но никак не мог припомнить, на каком же месте у нее был шрам – ведь неспроста ее так прозвали. Впрочем, там, где подвела память, подсобило воображение. Отчаянно пытаясь воссоздать из обрывков историю этой женщины, он весь напружился, словно поднимал огромную тяжесть. Тело свела мучительная судорога, жилы на шее натянулись, как веревки, дыхание то и дело перехватывало. Катастрофа близилась, хотя агония ожидания вполне могла ее опередить: лицо, скрытое в гробу, буквально убивало его, даже сквозь доски.

Гроб пошевелился, и это успокоило Доумена. Гроб придвинулся на добрый фут и явно стал больше. Тронутый ржавчиной металлический прямоугольник блеснул ему прямо в глаза. Доумен, твердо решивший не сдаваться, попытался прижаться к краю ямы и едва не упал – сзади была пустота. Оказывается, он уже шел на супостата, стискивая тяжелый нож, который словно сам собой покинул ножны на поясе. Гроб не двинулся с места, и Доумен с ухмылкой подумал, что врагу некуда отступать. Размахнувшись, он что было сил ударил рукоятью ножа по металлической пластинке. Гроб отозвался грохотом и тут же развалился, доски упали к ногам Доумена. Живой человек и покойница оказались лицом к лицу; мужчина зашелся в безумном крике, женщина осталась безмолвной. Она была воплощением ужаса!

Несколько месяцев спустя компания господ, принадлежавших к высшему кругу сан-францискского общества, ехала по новой дороге в Йосемитскую долину, так что Харди-Гарди им было не миновать. Там они и остановились, чтобы пообедать, а пока, что называется, готовился стол, принялись осматривать заброшенный лагерь. Один джентльмен из этой компании ранее был жителем Харди-Гарди, когда поселок переживал лучшие свои времена. И не просто жителем, а одним из виднейших его граждан – содержал самое популярное игорное заведение, в котором за ночь проигрывалось больше денег, чем за неделю – во всех остальных вместе взятых. Теперь он стал миллионером, ворочал большими делами и о былых достижениях в игорном бизнесе вспоминать не любил. Его сопровождала супруга, дама весьма болезненная, известная в Сан-Франциско своими роскошными приемами и крайней щепетильностью ко всему, что касалось социального статуса и прошлого своих гостей. Прогуливаясь по заброшенному поселку, мистер Порфер обратил внимание супруги и друзей на сухое дерево, что стояло на невысоком холме сразу за Индейским ручьем.

– Помнится, я говорил вам, что мне приходилось бывать здесь в 1852 году. Тогда мне рассказывали, будто линчеватели вздернули на этом дереве не меньше полудюжины человек, в разное время, конечно. Похоже, на нем до сих пор болтается веревка. Давайте подойдем туда и посмотрим.

Мистер Порфер не стал уточнять, что эта самая веревка вполне могла захлестнуть и его собственную шею, если бы он задержался в Харди-Гарди на лишний час.

Когда компания неспешно брела вдоль речки в поисках более-менее удобной переправы, им на глаза попался изрядно обглоданный скелет какого-то животного. Внимательно осмотрев его, мистер Порфер заявил, что это был осел. Правда, уши – основной признак осла – кто-то отъел, но большая часть головы уцелела. Сохранилась также уздечка из конского волоса и повод, которым несчастную тварь привязали к колу. Тут же лежал и полный набор старательского инвентаря. Мужчины удостоили эти находки нескольких циничных замечаний, сентенции же дамы были скорее сентиментальными. Вскоре все они подошли к сухому дереву, и мистер Порфер так развеселился, что встал под полусгнившей веревкой и сунул голову в петлю. Неизвестно, много ли удовольствия он от этого получил, но супругу свою этим представлением едва не довел до сердечного приступа.

Тут кто-то из компании обнаружил раскопанную могилу и позвал остальных. На дне ее белела беспорядочная куча человеческих костей и чернели остатки порушенного гроба. Койоты и стервятники по-своему позаботились обо всем остальном. Среди костей видны были два черепа. Один из джентльменов помоложе, желая, наверное, прояснить суть находки, отважно спрыгнул в могилу и передал черепа другому прежде, чем миссис Порфер успела воспрепятствовать такому святотатству. Впрочем, она тут же выразила свое осуждение, хоть и в самых изысканных выражениях, но с неподдельным чувством. Следующим обретением молодого человека, копошившегося на дне могилы, была ржавая табличка с грубо вырезанными буквами. Мистер Порфер не без труда разобрал надпись и прочел вслух, мобилизовав все свои ораторские способности и надеясь, надо думать, вызвать драматический эффект: