Чтение онлайн

А следующие далее цитаты вызывали гордость за свою принадлежность к великому русскому народу.

«Но Россияне, кроме знатных, не верили аптекам: простые люди обыкновенно лечились вином с истертым в нем порохом, луком или чесноком, а после банею. Они не любили выхухоли в лекарствах и никаких пилюль; особенно не терпели промывательного, так что самая крайность не могла победить их упрямства».

«Говоря о страсти Московских жителей к баням, Флетчер всего более удивлялся нечувствительности их к жару и холоду, видя, как они в жестокие морозы выбегали из бань нагие, раскаленные, и кидались в проруби».

Четыреста пятьдесят лет назад в России развивалось образование, геометрия и арифметика, тайное письмо и цифры, география и словесность, художества и ремёсла. А в это время в Европе в Варфоломеевскую ночь просвещённые католики вырезали тридцать тысяч своих соплеменников, оказавшихся гугенотами. Американцы начали привозить на свои плантации рабов из Африки. Ну и вишенка на торте просвещения – сожжение Джордано Бруно. А что касается любви к баням, так это было за сто пятьдесят лет до изобретения в Европе одеколона.

Вот только то, что по повелению Александра Первого Карамзин получает звание историографа и начинает писать «Историю государства Российского» с 1803 года, когда ему было тридцать семь лет, слегка смущает. Не его достаточно молодой возраст, а то, что он описывает периоды за несколько веков до него с поразительной точностью в деталях. А уж личные моменты из жизни известных особ, присутствующие в его описаниях, явно были плодом его воображения.

Завернув книгу в лист бумаги, предварительно продублировав на нём титульный лист, я аккуратно положил её в выдвижной ящик стола. Погружение в историю оставило какое-то чувство сопричастности с прошлым. Ведь кто-то сто пятьдесят лет назад эту книгу купил, читал или просто перелистывал, оставив частичку себя среди страниц.

– Так. На сегодня хватит. Вернёмся сюда попозже. Когда будет соответствующее настроение.

Мгновенно пролетела очередная неделя, и вот снова суббота и лёгкое состояние после вчерашней бани и соответствующей традиции после лёгкого пара. Продолжаем вести семейно-исторические изыскания. В руках появилась следующая книга.

Это был карманный «Псалтирь», выпущенный в 1912 году Синодальной типографией Санкт-Петербурга. Первые страницы, как, впрочем, и последние, отсутствовали. Сначала в книге было Евангелие от Матфея, Иоанна, а потом непосредственно «Псалтирь». Быстро пролистав пожелтевшие страницы, у некоторых из которых были загнуты уголки как закладки, что говорило о частом использовании этой книги, я отправил её к Карамзину.

Следующая книга, оказавшаяся в моих руках, уже была обычного формата в твёрдой обложке. Школьная библиотека. В. Г. Белинский «О классиках русской литературы». 1948 год. Из интересного в ней было только то, что на ней стоял штамп принадлежности к школе, которая располагалась в километре от нашего фамильного дома и была закрыта в конце пятидесятых годов. Может, она и оказалась у нас по причине ликвидации школы. Причём я её нашёл в киоте фамильной иконы, где она использовалась как прокладка между самой иконой и задней стенкой. С Белинским было всё понятно, да и вторая половина книги была чем-то залита, от чего несколько страниц склеились и представляли собой единое целое. В последний момент, перед тем как отложить книгу в сторону, что-то меня остановило. Уж больно аккуратно были склеены страницы. Как будто кто-то специально сжал страницы и смазал их клеем. Да и цвет этих страниц и их толщина отличались от несклеенных и свободно листаемых. Отогнув переплёт, я увидел, что склеенные страницы не от этой книги, а вставлены взамен настоящих.

Попытки просто разделить их не увенчались успехом. Клей со временем закаменел и даже не ломался. Взяв в руки строительный нож и металлическую линейку, я сделал надрез по полям, освободив таким образом страницы от склейки. Со второй открытой страницы передо мной предстала исписанная мелким почерком рукопись. По первым же строчкам стало понятно, что написанное принадлежит моему деду.

Не составило большого труда освободить и остальные страницы. Это было что-то наподобие дневника, заботливо спрятанного от посторонних глаз. То, что всё это было заклеено, позволило сохранить текст, написанный чернилами, в первозданном виде. Влага не попадала на страницы, и чернила не расплывались. Сразу возникло множество вопросов. Почему и кем спрятано? От кого и для кого? Ответы на эти вопросы я мог получить только после прочтения.

Да. Это был дневник моего деда, написанный уверенным, хорошо читаемым, с равномерным нажимом почерком, в котором он описывал события своей жизни. Цвет чернил был от светло-голубого, практически не читаемого, до почти чёрного, что говорило о том, что записи были сделаны не за один раз, а пополнялись в течение долгого времени. Несколько записей было сделано химическим карандашом. Больше сорока лет он заносил важные для него события, скрывая свои записи от окружающих и в конечном итоге замуровав их в книгу, которая вряд ли кого заинтересовала бы. Что я точно знаю, так это то, что среди моих родственников почитателей Белинского не наблюдалось. Передо мной был живой документ, написанный сто лет назад. Сто лет! Начав читать записки, я представлял, как мой дед тщательно выводит каждое слово, описывая свою жизнь. Дед, который редко слазил с печи, откуда раздавался постоянный надрывистый кашель, который я слышал в те мои детские годы, когда на школьные летние каникулы мы приезжали в гости. На секунду отвлёкшись на воспоминание о времени, в котором я его застал, я начал чтение.

1921 год.

Я, […………….], Сергей Сергеевич, начинаю вести сию летопись о делах, которые приключались и будут приключаться со мной, для того, чтобы последующие дети и внуки имели знания о нашем роде, история которого известна уже не одно столетие. Род наш происходит не из дворян и не из крепостных, а из служилых людей. Дед моего деда рассказывал ему что его дед был внуком служилого воина, образовавшего сторожевой пост на берегу реки Пахра в 36 верстах по Екатерининскому тракту от Калужской заставы в Москве. Сам я родился в 1897 году от рождества Христова. В шесть лет от роду начал обучение в земской школе, которую и закончил через три года, научившись письму и счету. Появились познания и по другим предметом, изучение которых доставляло интерес. В тринадцать лет начал работу на Быловском арматурном заводе владельца Простова учеником слесаря по арматурному производству. Поднимали меня на работу во время утренней дойки, и, дождавшись заводского гудка, который отличался от всех других, я шел две версты до завода вместе с другими работниками.

В шестнадцатом году призывная комиссия Подольского уезда признала меня годным к военной службе и призвала через месяц явиться на сборный пункт для зачисления меня в действующую армию. Я был готов к этому. Уже два года шла война на западном фронте. Многие мои старшие товарищи ушли на фронт. Один из моих троюродных братьев пропал без вести на Балтике в чине механика на подводной лодке. Другой залечивал раны в одном из госпиталей. От многих односельчан давно не было ни каких вестей.

Про войну я слышал от своего отца, который участвовал в русско-турецкой войне и вернулся с легким ранением в 1879 году. Участвовал в составе Московского полка Гренадерского корпуса в боях под Плевной и почти дошел до Софии.

Когда подошло назначенное время, рано утром, две повозки стали спускаться по главной улице, останавливаясь у домов из которых выходили уходящие на фронт. Закинув нехитрый мешок с провиантом, забирались в повозку. Провожающие двигались рядом. Многие плакали. Обняв на прощание отца с матерью и своих сестер, забрался в повозку и я. В конце села остались провожающие, махавшие нам в след, а мы по дороге двинулись в Подольск. Двадцать человек с которыми прошло мое детство. Двадцать две версты до Подольска мы ехали до обеда. По дороге к нам присоединялись еще повозки с людьми из деревень, расположенных по дороге. Обоз остановился невдалеке от железной дороги, где под парами стоял эшелон из шести теплушек, двух платформ, на которых какие-то ящики были закрыты брезентом и одного пассажирского вагона.

До вечера я получил шинель, папаху, гимнастерку, нательное белье, шаровары и сапоги. Свою гражданскую одежду я сложил в мешок и закинул на повозку, которая нас сюда привезла. Котелок, кружку, флягу, патронташ и другую мелочь засунул в выданный парусиновый вещевой мешок. Винтовку выдали без патронов, но зато со штыком.

Распределившись около вагонов, мы ждали команду на погрузку, которая поступила глубокой ночью. В вагоне, в который нас набралось человек сорок, стояли деревянные нары, стены были оббиты войлоком, а посредине вагона стояла печка буржуйка с наваленными рядом дровами. Как только стало светать, эшелон тронулся.