Чтение онлайн

–  Саша сказал совершенно верно, - кивнул Гена Шмелев.
– Кроме того, у этой ситуации может быть еще одно символическое толкование: в качестве притчи об отношении интеллигенции и власти. Агроном в деревне - олицетворение интеллигенции, а председатель - олицетворение власти. Если принять русскую деревню как символ России, то мы имеем следующую схему: интеллигенция приходит к власти и говорит, что "почва обессолена", то есть исчезла "соль земли", "главное", "дух" - в общем, то, чем живет народ. Интеллигенция требует, чтобы власть решила эту проблему, и власть решает ее, принося в жертву саму интеллигенцию и окропляя народ ее кровью ("на всех нас брызнула дымящаяся кровь"), как бы возвращая "соль" и "дух", повязывая всех круговой порукой духовности.

–  Метко подмечено, - кивнул Семен Фадеевич.

В классе тем временем сгустились сумерки.

–  Мне кажется, все же главным действующим лицом поэмы является не Ленин и не Понизов, и не нога Понизова, и не его целительные руки, - снова заговорил Боря Смуглов после некоторой паузы. В пальцах он задумчиво разминал комочек жевательной резинки.
– Главный герой все-таки Двухтысячный год. Нам здесь всем, кроме, конечно, Семена Фадеевича, по шестнадцать с половиной лет. Еще через шестнадцать с половиной лет он наступит - Двухтысячный. Он застанет нас в роковом для христиан возрасте-в возрасте тридцати трех лет. У Времен, у Сроков есть свои лица и свои тела. Мы - лишь органы этих тел времени.

–  Тебе, кажется, удалось подвести черту в нашем разговоре. Молодец, Боря.
– Семен Фадеевич неторопливо протирал очки. Затем он надел их и посмотрел в глубину классной комнаты. Там, за последней партой, сидел Коля Веслов.

–  А ты, Коля, что молчишь? Каково твое мнение?
– спросил учитель. Широкоплечий, угловатый Коля усмехнулся и что-то невнятно пробормотал.

–  Что?
– переспросил Семен Фадеевич.

Коля заелозил за партой, снова усмехнулся:

–  А че говорить?
– сказал он громко.
– Делать надо. А то… Сделать надо что-то…

–  Что же, ты полагаешь, надо сделать?

Коля потер ладонью сросшиеся на переносице брови. Пожал плечами. Ухмылка сползла с его лица. И лицо его вдруг стало суровым и замкнутым.

1986

Литературу (так же, как жизнь, так же, как и другие искусства, так же, как все, располагающееся между кодом и иллюзорностью) часто сравнивают со сном. Не то чтобы такие сравнения принадлежали к области хорошего вкуса, но они неизбежны, как неизбежна усталость. В сновидениях, как известно, мы сталкиваемся с некоторыми границами, которые удается пересечь лишь изредка. Одна из таких "естественных" границ - еда. Достаточно часто приходится видеть во сне еду, но лишь изредка удается попробовать ее. Стоит несколько дней посидеть на строгой диете, как сновидения приобретают гастрономический оттенок. Часто имеешь дело с меню, с ассортиментом, с выбором. Однако поесть во сне почти никогда не удается - или что-то отвлекает внутри сна, или же попытка поесть пресекается пробуждением. Это контрастирует с исполнимостью в сновидениях других желаний - например, сексуальных. Во сне можно пережить ощущения полноценного соития, и это вполне даже может закончиться оргазмом. В сновидении также можно курить, испытывать эффекты алкогольного опьянения и даже наркотические. Я уж не говорю о таких физиологических актах, как дефекация и мочеиспускание. Все эти переживания, все эти физиологические акты сновидение воспроизводит, а обычное поедание пищи - весьма неохотно. Эта граница изобразительных возможностей сновидения связана, надо полагать, с теми "кошмарными" реалиями, которые описываются физикой с помощью категорий веса, объема, массы и т. д. Еда, проще говоря, слишком тяжела. Эфемерные духи, фабрикующие сновидения, не в силах переносить с места на место эти "съедобные тяжести".

Подобным образом дело обстоит и с литературой. Эротические или порнографические повествования (а иногда и вполне невинные) могут незаметно довести читателя до оргазма.

Скучный или монотонный текст может усыпить, от него может разболеться голова. Повествование может заставить расплакаться, рассмеяться, выблевать. Литература способна соучаствовать в более или менее завершенных физиологических актах, однако накормить она не в силах. Физический вес текста является скорее минусом, нежели плюсом, прилагаемым к физическому весу тела.

Невозможность поесть во сне элегантно описана Кэроллом в "Алисе в Зазеркалье". Еду (Бараний Бок, Пудинг) только представляют Алисе, их "знакомят" друг с другом. Алиса, будучи голодна, каждый раз пытается съесть кусочек "нового знакомого", однако это вызывает бурю негодования и протеста. Воспитанные люди не отрезают куски от своих знакомых. Еду уносят по приказу Королевы.

"Унесите Бараний Бок! Унесите Пудинг!" По этому принципу "представления еде" построены тексты, относящиеся к роману "Еда". Молоко нельзя выпить, потому что оно чересчур изначально, слишком физиологично, а следовательно, тошнотворно. Оно (в зависимости от дозы и степени нагрева) может быть или средством омоложения, или средством казни. Но оно - не еда. Оно - один из секретов тела.

Яйцо нельзя съесть, потому что это фетиш. Оно несъедобно, так как его преследует слишком громоздкая толпа смыслов, от которых оно вынуждено "укатываться". "Горячее" нельзя съесть, потому что оно "слишком горячее" - невозможно разобрать, за паром, за "дымовой завесой", что это вообще такое…

Супы невозможно съесть, потому что они - "гадость", как говорят дети.

Ватрушечку нельзя съесть, потому что она - здание, в котором размещается "туннель ужасов". Кекс несъедобен, потому что это имитация кекса, сделанная из земли. Нельзя же съесть скифский курган.

О "бублик" вообще можно сломать зубы, потому что он только "представляет" себя бубликом, на самом деле же это кусок стальной трубы.

Нечто вроде абстиненции. Наконец, колобок нельзя съесть, потому что сущность его - бег, ускользание. К тому же он в конечном счете состоит из говна. Его уже проглотил кто-то другой. Из этого "меню" съеденными оказываются только грибы, так как они в данном случае не еда, а яд и наркотик. Итак, еду вроде бы невозможно съесть во сне, за исключением ситуаций экстремальных. Сновидение или текст не воспроизводят ординарного поглощения, связанного с насыщением. Они не заполняют. Они, напротив, воспроизводят пустоту, отсутствие. В этом их терапевтический эффект - эффект облегчения. Однако интоксикация дает сновидению и тексту возможность преодолеть собственные "естественные границы".

Сновидение может изобразить поедание супа в том случае, если (по сюжету данного сновидения) суп отравлен. Подобным образом обстоит дело и с литературой: она не в силах элементарно накормить, однако в силах отравить или же принести облегчение, обезболить - она располагает ассортиментом психофармакологических эффектов: от транквилизирующих до психоделических. Еда, ее вкус, ее тяжесть - они протискиваются в повествование или в сон из глубин собственного отсутствия, из глубин собственной ирреальности, протискиваются вслед за ядом или наркотиком, вслед за лекарством, чтобы придать тексту или сну вес - негативный вес, минус-вес, который обычно используется для полета. Эти "пустотные яства" - условия левитации, инструменты воспарения.