Чтение онлайн

–  Черный чай или, может быть, липовый цвет?
– Кранах жестом предлагал пленному выбрать между двумя чайничками. Говорил он с подчеркнутым немецким акцентом, чтобы они, не дай Бог, не подумали, что он русский, предатель.

Все эти сценические усилия (страсть к театру давала о себе знать) не пропали даром.

–  Допрос это как обольщение девушки, - сказал Юрген одному гестаповцу.
– Важна каждая деталь. Одна погрешность - и сердца уже никогда не забьются в унисон.

–  Когда я бью человека, наши сердце всегда бьются в унисон, - сострил гестаповец.

–  Фраза, может быть, и хороша, да только много ли вы добились?
– заметил на это Кранах.

Сам он был своими результатами доволен. Он многое разузнал. Но главное - главное был один пленный…

Его ввели в комнату с ореховым бюро, и Кранах сразу ощутил дрожь ищейки, которая взяла след.

–  Чай или липовый цвет?
– спросил он с заученной любезностью, указывая пленному на кресло.

–  Все у вас тут липовое, - вдруг громко и грубо ответил заключенный.

На лице у него.как у прочих, были синяки и ссадины, он был, как и все, грязен и зарос щетиной. Но, в отличие от других, лицо под щетиной у него было жирное и странно лоснилось, а глаза живо блестели, а не убито и свято лучились.

Охрана удалилась, оставив их наедине.

–  Не скрою, здесь есть кое-что от театральной сцены, - признался Кранах, обводя рукой комнатушку.
– Но ведь и вы - актер, хорошо знающий свою роль.

–  Я не актер. Я врач, - был угрюмый ответ.

Таких быстрых и ценных признаний Кранах еще не слышал в этом флигеле. У него была интуиция - и он мгновенно поверил.

–  Вы - врач, - задумчиво и тихо проговорил он.
– Ваше призвание - смягчать страдания. А вокруг нас - море страданий, море жестокости, которая не дает вздохнуть… Кажется, людей кто-то подменил. Или что-то подменило. Как говорил Платон Каратаев… Вы, конечно, читали "Войну и мир" Толстого?

–  Платон Каратаев был мудак, - грубо сказал заключенный.
– Толстой тоже был мудак. Вы знаете, что такое "мудак"?

Кранах кивнул.

–  Вот. А что касается людей, то никаких людей нет и никогда не было - это мы все в лесу твердо выучили. Кранах с трудом удержался, чтобы не заерзать на месте цт возбуждения - его собеседник раскрывал все свои карты.

"Мы все в лесу". Эта фраза стоила недешево.

–  Вы лечили партизан?
– спросил он.

–  Лечил, - все так же мрачно сказал врач.
– Один лечит, другой калечит.

–  Было много работы?
– осторожно спросил Кранах.

–  Хотите спросить, много ли в отряде было бойцов?

–  Было?
– переспросил Кранах.

–  Нет больше отряда-то. Всех ваши поубивали, - с этими словами врач нагло развалился в кресле и попросил закурить. Он, видимо, собирался быть дерзким. А может быть, он и в самом деле был груб и дерзок.

–  Позвольте вам не поверить, - мягко сказал Кранах, подавая собеседнику коробочку папирос и спички.
– По моим сведениям, отряд, к которому вы принадлежали, продолжает действовать. Хотите выпить? У меня есть неплохой коньяк.

Он достал заранее приготовленную импозантную бутылку.

–  Налейте, если от доброго сердца, - ответил пленный. Он выпил рюмку довольно равнодушно и теперь дымил папиросой.

Кранах помолчал, как бы давая врачу понаслаждаться. Тот сам прервал паузу.

–  Зря вы меня ублажаете, - сказал он.
– Я вам ни хуя не скажу. Можете меня побыстрее расстрелять или там что хотите. Я из тех, кому жизнь не мила. А боли я не чувствую. Психогенная анестезия - знаете такой термин? Отключаюсь - и все. Не верите? Прикажите позвать пытаря.

–  Я вам верю, - сказал Кранах (хотя на этот раз не слишком поверил).

–  Вы этому научились или это врожденное?
– Научился. Всему можно научиться, если есть хороший учитель.
– Пленный выпустил колечко.

–  А кто был вашим учителем?
– участливо осведомился Кранах.

–  Старик Арзамасов был такой. Гениальный врач, единственный в своем роде. Его ваши повесили в одной деревне. Я сам видел, как он болтался в петле.

–  Да, мы много вам сделали плохого, - задумчиво сказал Кранах.
– Но вам - не только мы. Вас унижали и до войны. Вы же интеллигентный человек и понимаете, конечно, что Сталин и его компания не лучше нас.

–  Не такой уж я интеллигентный, как вам кажется, - был ответ.

–  Мы с вами уже довольно долго беседуем, а до сих пор не представились друг другу. Моя фамилия - фон Кранах.

–  Кранах. Амур на черном фоне.
– Заключенный угрюмо ухмыльнулся.

–  Видите, вы все-таки интеллигентный. Ваш тип юмора выдает вас. Позвольте узнать ваше имя?

–  Коконов моя фамилия. Алексей Терентьевич.

–  Так вот, Алексей Терентьевич, что я хочу вам сказать - и поверьте мне, без всякого актерства. Вы, допустим, не страшитесь смерти и боли. Однако в жизни есть вещи, которые мы боимся потерять. Есть боль утраты, от которой психогенная анестезия нас не сможет защитить. Жизнь только тогда перестает быть "жизнью вообще", до которой никому нет дела, и становится "нашей жизнью", когда сердце поймано на крючок, как рыбка рыбаком.

Коконов впервые за весь разговор взглянул на Кранаха.

–  Что вы этим хотите сказать?
– спросил он.

Кранах почувствовал, что пробный выстрел был неплох.

–  Некоторые мысли бывает трудно выразить на чужом языке. Мы все смеемся над детскими сказками, где появляется фея, исполняющая желания. Но смеемся только потому, чтобы скрыть нашу боль - боль неисполненных желаний.

–  Я вас не понимаю, - сказал Коконов.
– Вы что, предлагаете мне услуги вашего полкового борделя? Неужели он так хорош?

–  Вы меня наверное понимаете лучше, чем я сам себя, - ответил Кранах.

–  Впрочем, все просто. Мне нужна ваша помощь. В свою очередь, я хотел бы помочь вам. Отнеситесь к этому с юмором. Русский черный юмор это вторая религия. Я, в данном случае, это нечто вроде сказочной феи, исполняющей желания.

–  В лагере, где я нахожусь, люди мрут как мухи от голода и болезней. Многочисленные феи в немецких униформах старательно приближают их к смерти. Так что ваш брат немец тоже пошутить не дурак.

–  Вам больше не надо будет возвращаться в лагерь, - промолвил Кранах, вынимая из ящика бюро остро отточенный желтый карандаш.
– И вообще, многое должно измениться. Эти изменения неизбежны. Руководство в Берлине должно понять, что Россия не может стать набором оккупированных территорий. Нам, немцам, никогда не бывать хозяевами России, а если бы это и было возможно, то это не принесло бы нам никакой пользы. Немцы и так достаточно развращены. Господство, основанное на насилии, привело бы к молниеносной деградации. Немцы, как нация, исчезли бы с лица земли, сгнив под ногами собственных рабов, как это произошло с римлянами. Мы должны переоценить свою роль в отношении России. Для нас это вопрос жизни и смерти. Мы должны осознавать себя не поработителями, а освободителями России от коммунистической диктатуры. Мы должны уничтожить большевизм, стереть тиранов и уйти. Но для этого немецкой армии недостаточно, хотя это самая сильная армия мира на сегодняшний день. России нужна свобода, но прежде всего России нужна армия. Новая русская армия, которая сражалась бы плечом к плечу с нами, немцами, против большевиков, против коминтерновских банд, против всесильного НКВД. Сейчас немцы не считают вас за людей, морят в лагерях. Этим они обрекают себя на гибель. Вы видите только одну сторону спектакля. Я наблюдаю обе. Я вижу спивающихся гестаповцев, я вижу растерянность и тупость, неумение разумно воспользоваться победами и достойно переносить поражения. Я наблюдаю великое падение немецкого духа. Поэтому когда я обращаюсь к вам за помощью, я думаю прежде всего о немцах, о судьбе Германии. Только сражаясь вместе против общего врага, наши народы смогут обрести достоинство. Мой дед, немец до мозга костей, был русским генералом. Он готов был умереть за русского царя.