Чтение онлайн

– Первым консулом, – поправил легат, остывая. – И правильно делаете.

Улыбка старухи стала убийственно дружелюбной.

– И наконец, – сказала она, – последний член вашего колланта. Н'доли Шанвури, дочь киттянского антиса. Что вы скажете о ней? Помоему, это ее дебютный вылет? И даже без предварительной стажировки? Если к остальным у меня вопросов нет, то в данном случае…

– Это особый разговор, – ответил легат Тумидус. – У меня не было выбора.

* * *

Позже Н'доли часто размышляла, какое событие в ее жизни послужило соломинкой, которая, как говорилось в древней пословице, сломала спину верблюду ее судьбы – и не могла прийти к однозначному решению. Беседа с госпожой Руф? Решение самостоятельно отправиться на Тренг, чтобы взять пробы у мальчикакурсанта? Нет, пожалуй, раньше, много раньше. Чаще всего ей казалось, что первым толчком была драка с Мбези, толстухой Мбези, скорой на руку второгодницей, грозой первоклашек. Именно тогда Н'доли осознала, что она – дочь антиса. Мбези ударила ее по лицу и разбила губу до крови. В ответ Н'доли пнула Мбези в живот. Охнув, Мбези схлопотала добавку: рюкзак Н'доли прилетел ей в лицо. Королева класса схватила вредную соплюху за патлы, вредная соплюха ответила тем же.

– А вот я папе скажу, – заорала Мбези, понимая, что непоправимо теряет лицо. – Он придет и тебе ноги выдернет!

Папа Мбези торговал сизой пыльцой на углу Восстания и Первопроходцев. Наркоманы, благословляя его вслух, проклинали втихомолку буйного толкача: папа Мбези в долг давал только оплеухи и зуботычины.

– Я тоже папе скажу! – не осталась Н'доли в долгу. – Он придет и твоему папе знаешь что сделает?

Тишина была ей ответом. Мертвая, вибрирующая от напряжения тишина. Ну да, подумала Н'доли. Это я зря. У Мбези папа вон какой слоняра. А у меня – карлик, да еще слепой. Если я ему пожалуюсь, он напьется в хлам, полезет с Мбезиным папашей в драку и схлопочет по морде. Мамы потом будут плакать. Может, у моего папы дружки есть? Ну, которые из тюрьмы. Папа говорил, что есть. Я ему пожалуюсь, он позовет дружков, а лучше, я вообще не буду ему жаловаться…

– Не надо Папу, – сказала Мбези. Голос ее дрожал. – Не зови Папу.

И гроза разревелась, хлюпая носом:

– Не зови! Я больше не буду…

Вокруг толпились старшеклассники. «Не зови, – попросил ктото, и остальные дружно закивали. – Она не будет…» Хорошо, согласилась Н'доли. Маленькая, глупая, она скорее почувствовала, чем поняла: ее папа отличается от других пап. Чем? Наверное, тем, что начинается с большой буквы, вот так – Папа, Папа Лусэро.

И звать его по пустякам – глупей глупого.

Психоаналитик объяснил бы дальнейшее поведение Н'доли сотней умных способов. Психир, обратись Н'доли к нему, нашел бы центр проблемы – и даже сумел бы удалить его из разума пациентки. Но дочь Папы Лусэро не ходила в психиатрические клиники. Она поступила иначе – после драки с Мбези, выяснив, кто такие антисы, девочка стала всерьез заниматься лишь теми предметами, где могла быстро вырваться на первые роли. Химия, биология, лоаведение, история рас Ойкумены… «Рвала жопу», как уважительно говорила Мбези, лучшая подруга Н'доли. Следует заметить, что папаша малолетней хулиганки, узнав про ссору, отлупил Мбези ремнем – толкач пыльцы оказался одним из пресловутых тюремных дружков папы Лусэро.

Остальные науки интересовали Н'доли ровно в той степени, в какой это требовалось для перехода из класса в класс. Она занималась прыжками в воду, выиграла первенство города – и бросила, увидев, что достигла потолка. Играла на флейте, стала дипломанткой областного конкурса, услышала, как играет лауреатка Зума Чабалала – и больше никогда не брала флейту в руки. В университете, позднее – в аспирантуре, Н'доли с удовольствием обнаружила, что не одинока – здесь поощрялась узкая специализация. И все же дочь Папы Лусэро знала за собой тайный грех: рваться вперед, как бешеная, ввязываться в любую авантюру, если видишь седую от снега вершину и знаешь, что взойдешь на нее, но бросать все на полпути, если вместо вершины тебе подсовывают скромный холм.

Это заразно, иногда думала Н'доли. Мбези подхватила этот вирус от меня – двоечница Мбези, круглая дура Мбези, трехкратная чемпионка Секторальных игр по вольной борьбе, заслуженный тренер Китты.

Узнав о коллантах, Н'доли в числе первых добровольцев пошла в центр «Грядущее»: пробоваться. Отец, что удивительно, молчал. Трезвый, хмурый, он проводил дочь на тестирование, не стараясь отговорить или дать ценный совет. Трижды Н'доли пыталась выйти в большое тело – и трижды останавливалась на границе перехода, не в силах сделать последний шаг. Ей рекомендовали пробовать дальше. Уверяли, что все получится, рано или поздно. Н'доли поблагодарила участников тестового колланта и покинула «Грядущее», чтобы никогда не возвращаться.

Втайне она ждала, что отец чтонибудь скажет по этому поводу. Намекнет: верно она поступила – или следовало продолжать. Папа Лусэро разочаровал дочь, не обмолвившись ни словом на заветную тему. Он даже не захотел сделать Н'доли татуировку, когда Н'доли попросила отца об услуге. Молодая вудуни слышала, что татуировки, сделанные Папой, обладают особыми, плохо объяснимыми свойствами, и втайне надеялась на чудо.

В чуде ей отказали.

На Тренг она полетела из ненависти. Помпилианскую империю Н'доли ненавидела с юных лет. Острое болезненное чувство замешивалось на личной фобии. Одни боятся пауков, другие – высоты, третьи – замкнутого пространства. Н'доли Шанвури до озноба, до дрожи в коленках боялась рабства. Временами ей снилось, как ее клеймят, превращают в живую батарейку. Утром Н'доли одолевала мигрень, яркие цвета и звуки превращали жизнь в пытку. Ненависть проложила путь исследованиям Н'доли, ненависть привела ее под начало координатора Умслы. Проект по созданию недопомпилианца требовал притока новых специалистов. Секретность проекта требовала, чтобы специалистов посвящали далеко не во все детали. Уровень допуска позволял Н'доли лишь частичную осведомленность: она полагала, что работает над созданием препарата, позволяющего сопротивляться клейму помпилианцев.

Кстати, это тоже было правдой.

Империю она ненавидела; госпожой Руф восхищалась, называя зависть восхищением; к полковнику Тумидусу была доброжелательно равнодушна. Как это уживалось вместе, Н'доли не знала. Конкретные люди и государство не сливались в ее сознании воедино. Рабство ассоциировалось с Помпилией – далекой, злобной, могущественной. Помпилия заслуживала уничтожения.

Отдельные персоны – отдельная история.

Будь Н'доли персонажем дешевой мелодрамы, голос за кадром сказал бы: «Знакомство с Марком Тумидусом перевернуло всю жизнь нашей героини…» Ох уж этот голос! Как часто он изрекает пошлые истины, всякий раз попадая пальцем в небо. Знакомство с Марком мало что изменило в жизни и душе Н'доли Шанвури. Голос добавил бы: «Страсть, вспыхнувшая в сердце пылкой вудуни…» – и снова бы, черт его дери, промахнулся. Страсть? – ничего подобного. Страсть, любовь, чувство, объяснявшее все – нет, ерунда. Н'доли плохо понимала, как назвать это. Просто она чаще, чем следовало бы, вспоминала взрывного мальчишку: курсанта, исключенного из училища изза нее.

Ненавидя Помпилию, она казнила себя за чужую сломанную судьбу. Тот факт, что в противном случае Марк Тумидус стал бы офицером абордажной пехоты, поставляя родине пленников – будущих рабов, никак не влиял на угрызения совести. Они жили отдельно: факт и угрызения, словно бездетные супруги после развода. Они никогда не встречались. Если ктото хочет логики и безупречных мотиваций, то Н'доли Шанвури – неподходящий объект.

– Да, я волк. Хорошо, волчонок. Виноват ли я в этом?

– Перестань вертеться. Ты чуть не сбросил меня на пол. Между прочим, твой любимый дядя прекрасно нашел выход из положения…

– Потерять себя?! Всей расе отказаться от того, что является нашей сутью? Придется вам терпеть нас такими, какие мы есть. Если есть претензии – вперед, в суд!

– Лучше в гроб…

– Куда?!

– В твой гадский «гроб». Рискну помыться, даже если мне доведется свернуть шею. Уймись, волчонок! Ненавижу обобщения в постели. Мы, мы, мы – я словно с целой империей переспала…

А может быть, жизнь Н'доли рванула под откос тогда, когда отец напился, что нормально, и сболтнул лишнего, что ненормально и даже противоестественно.

– Твойто, – сказал Папа Лусэро. – В Крови твойто…

И добавил:

– Вытащим – привезу тебе в подарок. Сыграете в зверя с двумя спинками…

Сперва Н'доли не поняла. В крови? Кто? Но отец снял очки, подмигнул слепым глазом, и Н'доли вопреки всякой логике догадалась, о ком идет речь. Волчонок в крови?! Примерещилась красная, дурно пахнущая лужа, в которой лежал умирающий Марк. Это ты виновата, сказал голос за кадром. Он шел не из глубин подсознания, а из живота: низкая, утробная вибрация. Конечно, ты. Мальчишка на твоей совести. Чувство вины обострилось до бритвенной хищности, полоснуло крестнакрест, и лишь потом до Н'доли дошло, что Кровь – не поток плазмы и взвешенных в ней клеток, а некая малоприятная местность.