Чтение онлайн

– Дело может не ограничиться синяками!

– Может. – Гракх пожал плечами. – Сломанная рука, челюсть, пара ребер. Сотрясение мозга. Пара дней в регенераторе, и бегом в строй. Если придет иск от гражданских, возместим ущерб за счет виновного и наложим взыскание. Посидит «на губе» – в следующий раз будет умнее. Обердекурион Гораций не зря учит курсантов рукопашному бою. Оглушать, а не убивать. Обездвиживать, а не калечить. Пусть практикуются. В общем, не вижу проблем.

– А я, извините, вижу!

Туллий осекся. Гракх умен. Стоит перегнуть палку – и начальник училища вцепится в него, клещами вытащит правду. И немедленно примет меры. Перестрахуется. Чистота эксперимента будет нарушена…

– Что вы предлагаете?

– Отложить увольнение. Я бы хотел еще неделю понаблюдать за четвертым курсом. Если все будет в порядке, пусть летят расслабляться.

– Не вижу причин ломать график подготовки.

Гракх отвернулся. В палатке повисла гнетущая пауза.

Лишь триоскрипка плыла сквозь ночь, возносясь к черным небесам. Не мудрствуя лукаво, Гракх поставил ноктюрн на «повтор».

Может, сказал доктор себе, я зря нервничаю? Пусть все идет как идет. Эксперимент в условиях стандартного режима – не этого ли ты хотел, Сергий Кезон Туллий? Чего же ты паникуешь? С согласия начальства испытания твоей новой вакцины были засекречены. Ты сам на этом настаивал и добился своего. Дисциплинарлегат не знает, что вакцина – экспериментальная. Никто в училище не знает, кроме тебя.

Пей бальзам и помалкивай.

Но разве отсрочка одногоединственного увольнения нарушит чистоту эксперимента? Зато ты, нервный доктор Туллий, будешь спокоен. Да, вакцина с блеском прошла первичные испытания на добровольцах. Срок адаптации испытуемых сократился в полтора раза. Эффективность «офицерского клейма» осталась на прежнем уровне, точность регулировки увеличилась на четырнадцать процентов. Первичное повышение уровня агрессии – в пределах нормы, существенных побочных эффектов не выявлено.

К «несущественным» относилось частичное изменение мотиваций конфликтов. Доктор часами беседовал с испытуемыми, разбираясь в нюансах. В контрольной группе, получавшей стандартные инъекции, среди мотивов рукоприкладства превалировали «комплекс лидера», конкуренция изза женщины и личная обида. «Этот ублюдок посмел назвать меня…» В экспериментальной группе эти мотивы никуда не делись. Но наряду с ними проявились другие, более тонкие – можно сказать, архаичные. Не просто обида, но задетая честь. Личная, семейная, честь женщины – и даже честь Помпилии! Убежденность в собственном превосходстве, боязнь прослыть трусом…

Несло ли изменение мотиваций какуюлибо опасность? Туллий не знал. Доктор понимал: заявись он со своими сомнениями к руководству лаборатории – его бы через пять минут выперли взашей. Испытания прошли успешно? Ну и чудненько! А мотивации твои, доктор Туллий, – обман зрения и смущение умов! Какая разница, расквасил испытуемый F господину N нос, ощутив в поведении господина N ущерб своей чести, или просто рожа господина N ему не понравилась? Может, эта рожа оскорбляла чувство прекрасного испытуемого F! Испытуемые стали чаще бить морды? Нет. Испытуемые стали бить морды с особым цинизмом? Нет. Запускаем полевые испытания новой вакцины! Тем более что вы сами на этом настаивали, доктор Туллий…

– Вы правы, Гракх. Я новичок в училище и потому волнуюсь. Не хочу, чтобы парни влипли в историю.

– Влипнут, и непременно! – махнул рукой начальник училища. – Иначе как они перебесятся? А потом все войдет в норму. Не тратьте нервы зря, господин оберманипулярий медицинской службы! Да, инъекции толкают курсантов на подвиги. Но герой, как вам известно, должен быть один. Что сделает наш герой в увольнении? Распушит хвост, схватится с местным силачом, утомит девку, доказывая свой могучий ресурс. Еще не было случая, чтобы декурия курсантов сцепилась с компанией горняков, устроив натуральное смертоубийство. Остальное – пустяки. Как говорят штатские, издержки производства.

Доктор вздохнул:

– Искренне надеюсь, что так и будет.

Он возвращался к себе через освещенный плац. Каждая шероховатость, каждая щербинка под ногами отбрасывала миниатюрную угольночерную тень. Мерцали звезды, тусклыми гнилушками светились столбики эмиттеров силового поля. И лился из палатки Гракха, следуя за доктором по пятам, «Звездный ноктюрн» Соретти, скорбный и величественный.

Дисциплинарлегат прав. Все пройдет штатно. Ну, подерутся курсанты «с какойнибудь швалью» – так они каждый год дерутся. Это нормально.

Нормально.

Заснул доктор только под утро.

КОНТРАПУНКТ.

МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ

(Шестнадцать лет тому назад)

Мы любим благородных разбойников. Неблагородных – тоже, если у них хороший вкус и чувство юмора. Мы ценим элегантных аферистов, рукоплещем ловким ворам, восхищаемся мошенниками, блестящими, как новенькая монета. Авантюрист в кружевном жабо – ты наш кумир!

Мы сочувствуем киллерам, попавшим в трудную ситуацию. Если киллера хотят убить бывшие заказчики, а его дома (в отеле, на берегу моря, в бомбоубежище) ждет верная жена – сочувствию нашему нет предела. Если киллер плачет украдкой, плачем и мы.

Мы интересуемся войнами. Залп, штурм, артподготовка.

Когда дерутся, мы забываем обо всем. Крюк справа, ногой в челюсть, бросок через бедро. Тот, кого бьют, непременно воспрянет. И отомстит, чего уж там. Захват, болевой, удушающий. Титры на фоне заката.

Таково наше искусство, духовная пища обывателя.

Тех, кто боится темных подворотен. Кто двумя руками держится за кошелек. Трясется от ужаса в кабинете дантиста. Страдает поносом при звуках тревожной сирены. Скорее сломает себе шейку бедра, чем бросит через бедро пятилетнего ребенка. Разучился принимать решения, не способен на поступки.

Титры на фоне заката нам заменяют две даты на надгробии. Думаете, между этими датами – жизнь? Не смешите меня. Это ведь я – клоун, а не вы.

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Деда, а деда!

– Что, парень?

– А что девочка делает?

Дед смеется. Он очень хорошо смеется. Подвижное лицо его делается мягкиммягким. Тысяча морщинок, две тысячи складочек. И все радуются. В углах рта, растянутого до ушей, пляшут веселые смешинки. Танцуют на кончике носа. Гусиными лапками разбегаются от краешков глаз. Марк любит, когда дед смеется. Любит, когда дед называет его парнем. Обожает, когда дед повторяет вечное Марково «Деда, а деда!» так, словно это волшебное заклинание. Дедаадедаадеда…

Но сейчас Марк злится, потому что дед не отвечает на вопрос.

– Деда, ну деда же! Что девочка делает?

– Работает.

– Работает?

Пятилетний Марк изумлен. Он смотрит на девочку и ничего не понимает. А девочка совсемсовсем не смотрит на Марка. Она старше на четыре года. У нее рыжие косички с бантиками. И веснушки на щеках и переносице. А еще у девочки две высоченные лестницы. Она держит их руками. Если девочка отпустит лестницы, они упадут.

Девочка ловко карабкается по лестницам. Марк не знал, что так бывает. Теперь он знает, но не верит.