Чтение онлайн

Сулла вытащил изо рта палочку от калины и незаметно нахмурил брови. Слуга грека тянул за собой девочку, которая больше не плакала, боясь кнута, который мужчина держал в руке. Старуха же продолжала сидеть на своем табурете, и на ее морщинистом лице ничего нельзя было прочесть.

Сулла поднялся с деревянной скамейки.

– За сколько ты продал ее греку? – спросил он у Патрокла.

Римлянин сделал неопределенный жест:

– Я как следует не помню. Может быть, за триста сестерциев... Да, точно, за триста сестерциев! Эта девочка умеет только ухаживать за овцами. Она даже не научилась готовить. Да что это с тобой? – удивился Патрокл, увидев, что Сулла уже спускается по ступенькам крыльца. – Эй! Ты ею интересуешься? Почему тогда ты не приехал сегодня утром? Я бы преподнес ее тебе в подарок! А теперь она принадлежит греку и записана в акте о продаже...

Манчиния уже вцепилась в руку галла и умоляла:

– Сулла! Не уезжай! Останься обедать с нами! Любая из моих девушек проведет с тобой ночь, тебе не нужна эта маленькая худышка, у которой даже нет груди! Ты действительно невыносим!

Сулла обернулся и улыбнулся ей:

– Не беспокойся обо мне. Я приеду к обеду завтра. Вот закончу жатву, и тогда я смогу выпить столько же вина, сколько твой муж и ты. Привет тебе, Патрокл! Я привезу тебе деньги за повозки.

– Галльский дикарь! – прокричала Манчиния. – Он даже не обнял меня на прощанье.

* * *

Повозка Мемнона ехала вдоль высокой каменной стены, за которой раскинулись сады Патрокла, за ней в полном молчании следовали пешие рабы. Солнце уже было у самого горизонта, отбрасывая последние лучи не сиреневом небе. Сулла догнал повозку на лошади, на которой он ездил без седла, в одной галльской браке[7], вытертой от полевых работ. Торговец полулежал на кожаных подушках, выставив вперед огромный живот и раздвинув ноги, и ел кисло-сладкие корнишоны из алебастровой чаши, которую держал его раб-секретарь.

– Привет, грек! – сказал Сулла.

– Привет, крестьянин!

Именно так и выглядел бывший офицер-легионер после тяжелого рабочего дня, в своей домотканой одежде, напоминавшей одежду его рабов.

– Ты тоже едешь во Вьенну? – продолжал грек. – Отдай свою лошадь моим людям и садись ко мне: сыграем с тобой партию в кости.

Сулла выдавил из себя подобие улыбки и еле заметно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Мне недалеко ехать, и боюсь проиграть тебе. Да и надо мне закончить жатву.

У торговца живот затрясся от смеха.

– Случается, что и я проигрываю, а ты что думал, крестьянин!

– Ты можешь заработать деньги другим способом, – продолжил галл. – Я перекуплю у тебя одну из девушек, которых тебе только что продал Патрокл.

– Смотри-ка! – бросил осторожный грек. – Почему же ты не приехал купить ее раньше меня – ты же местный?

– Я был занят в поле. Ведь мы работаем целый день. А не время от времени, как торговцы скотом или рабами...

– Ого! – изумился грек. – Вот как! Вы, мужики, все одинаковы! Вы считаете, что только вам одним тяжело зарабатывать на жизнь... Посмотри! Солнце садится, все крестьяне вернулись к себе домой и собираются ложиться спать со своими женами или женами своих рабов. А я? Я работаю, и мой секретарь готов в любую минуту взять стиль[8], чтобы составить акт о продаже. Прежде всего скажи, о какой девушке идет речь? О крупной блондинке? Эта бретонка знает, как принять роды у коровы и как ухаживать за больными кобылами. Я тебя предупреждаю, что она дорого стоит. У меня есть на нее покупатель за Лугдунумом. Там в имении одних коров только две тысячи и выращивают самых красивых лошадей этой области Галлии. У Сервия Акризия, знаешь его?

– Знаю, – сказал Сулла. – Но не она меня интересует. За своими животными я ухаживаю сам.

– Я так и подумал, – сказал грек, бросив иронический взгляд на одежду галла и его грубые кожаные сандалии на ногах, свисавших по бокам гельветской лошади.

– Та девушка ничего не умеет делать. Это всего лишь четырнадцатилетняя малышка, которая занимается птицей и овцами.

– А! – воскликнул толстый торговец. – Брюнетка с красивыми волосами?

– Да, да, – согласился Сулла.

Грек, конечно, запросит непомерную цену, но, судя по тому, как начался разговор, иного быть и не могло. Сулла видел, что грек раздумывает, подсчитывая, на сколько можно обобрать простака, который вот так бросается прямо в пасть волку.

– Какая досада, – бросил он наконец. – Она не продается.

– Действительно досадно, – сказал Сулла не сразу, затягивая паузу: в тишине слышались лишь топот копыт и скрип колес повозки.

Толстяк поднимал планку до самой высокой отметки, намереваясь хорошенько почистить клиента.

Он посмотрел на Суллу насмешливо и спросил с любопытством:

– А она нравится тебе, эта малышка?

– Я же сказал, что хочу ее перекупить.

– Ты не ответил на мой вопрос, – заметил Мемнон. – Я хочу спросить: она нужна тебе, чтобы ухаживать за птицей, или для других вещей, скажем более личных?.. – И он засмеялся в конце фразы. Потом продолжил, потому что галл ничего не ответил: – У тебя есть вкус. Представь себе, что у меня возникли те же идеи. Ты знаешь толк в земле, в кормах, может быть, еще в животных, но ты должен признать, что я разбираюсь в мужчинах и женщинах... У каждого свое ремесло, правда? Эта малышка очень хорошо сложена. Она будет очень красивой через два-три года. Я обучу ее танцам, и игре на флейте, и еще тому, чему ты сам хочешь ее научить, если я правильно тебя понял. И когда она усвоит все, что надо, я отправлю ее в Рим к моему компаньону, который содержит там крупное заведение. Он извлечет из этого максимальную выгоду.

Сулла продолжал ехать рядом с повозкой, ничего не отвечая, потом он внезапно сказал:

– Ты ошибаешься. Я не думал об этом. Но теперь мне понятно, в чем заключен твой интерес, и ты имеешь право защищать его, как считаешь нужным... А сколько будет стоить малышка, когда станет такой, как ты мечтаешь?

– В Риме, если ее с умом продать сводне в возрасте семнадцати лет, – десять тысяч сестерциев. Может быть, пятнадцать, если приглянется какому-нибудь шестидесятилетнему толстосуму. Многие в этом возрасте нуждаются в молоденьких, способных разбудить в них то, что ослабевает с возрастом...

Мемнон захохотал, откинувшись на кожаные подушки. Сулла дал ему время посмеяться, а потом прервал:

– Согласен на десять тысяч.

Он произнес это бесстрастным тоном, в глубине души называя себя глупцом. Десять тысяч сестерциев за эту маленькую дурочку! Снова к нему пришло ощущение того, что ему надоела жизнь зажиточного земледельца и что он был готов выкинуть невесть что, лишь бы развеять свою тоску.

Мемнон больше не смеялся. Он остановил на галле изумленный взгляд.