Чтение онлайн

Холли расхохоталась. Сделала вид, что собирается отойти, потом обернулась и крикнула: «Усами своими, говорю, займись! Хоть бы при свете на себя в зеркало посмотрела, что ли».

А другой девочке, которую угораздило сесть на то место, которое облюбовала для себя Холли, она сказала: «Ну-ка, подвинься – как тебя там, Ван? Ту? Фри?» Это она так с Ван Уок обошлась, лучшей в моем классе по математике. Она в десять раз умнее Холли, но тихая и застенчивая. Само собой, Ван Уок сразу же пересела.

Крепкую и рослую Энни по виду можно принять за деревенскую девчонку. Вот только она не из деревни, а из города, живет к югу от реки, как и все остальные здесь, кроме меня. Похоже, любит насекомых. Выглядит чуть полноватой, говорит слишком громко. И постоянно угощает нас шоколадом, предлагает свой шампунь или еще что-нибудь. Требует внимания. Или я слишком цинична? Может, просто ведет себя по-дружески.

Элайза вроде бы ничего. Вот только, кажется, сдвинута на фитнесе. Всегда не прочь лишний раз выйти на пробежку. А еще постоянно чавкает жвачкой, и за это я когда-нибудь все-таки вгоню ей в сердце кол.

Есть еще Пиппа. Судя по ее вещам, она избалована донельзя, но, в сущности, девочка она милая. Несмотря на часы от «Картье», носки из кашемира, тщательно уложенные локоны, французские фразы и поклонение памяти Александра Маккуина, она счастлива и всем довольна, и по-моему, это состояние не имеет ничего общего с облачком роскоши, на котором она парит. Сюда, в лагерь, до нее приезжали уже две ее сестры, так что она знает тут все.

Холли не спускает с нее глаз, завидует ее шмоткам. Пиппа в блаженном неведении ничего не замечает.

Нам с Холли надо посплетничать вдали от чужих ушей, поэтому мы нарушили правила и уединились в прачечной, она же сушилка. Корпус «Беннетт» стоит к ней ближе остальных, и мы ухитрились к вечеру оставить засов на двери сушилки открытым и улизнуть от всего мира через легко отвинчивающуюся вентиляционную панель за бойлером в тесном сушильном шкафу нашего корпуса. Мой перочинный нож уже оправдал потраченные на него деньги. Наш план побега, прямо как из шпионского кино, был проработан во всех деталях; соседки должны были прикрывать нас, делая вид, что мы спим, если кто-нибудь из учителей сунется с проверкой, мы убедились, что снаружи нет никого, совершили стремительный рывок до дверей сушилки и взорвались сдавленным хохотом, едва очутившись внутри. Ради такого блаженства, как уединение, стоило рискнуть суровым наказанием в случае провала.

Пока я разворачиваю наши контрабандные и совсем чуть-чуть подмокшие припасы – хлеб с помидорами и сыром, припрятанные с обеда, – Холли переходит прямиком к своей излюбленной теме: к Бену.

– Тебе обязательно надо увидеться с ним с глазу на глаз.

– А по-моему, незачем. Даже представить себе не могу, как будет неловко.

– Ну, если ты только не облажалась по полной, он наверняка захочет снова тебя поцеловать.

– Да он меня, что-то мне подсказывает, вообще не узнает, – я не шучу. На уроках я самой себе кажусь невидимкой – для Бена. Значит, во время первого поцелуя я все-таки облажалась.

– Брехня! Он на тебя глазеет. Я сама раза три видела.

Я невольно улыбаюсь. Потому что Майкл был прав: Холли держит Бена под пристальным наблюдением. И поскольку никакой драмы тут нет и не предвидится, подруга сама ее состряпает буквально из ничего. Я вот о чем: Бен три раза посмотрел на меня? Всего-навсего?

Я поднимаю крышку тостера и сую под нее бутеры. Мэдди, наш друг, провела здесь предыдущий семестр и припрятала тостер специально для нас.

– Сегодня за ужином я к «карбонаре» даже не притронулась, – Холли многозначительно закатывает глаза.

– Это еще почему?

– А ты подумай, – взгляд посвященного.

– Не знаю.

– Из-за соуса… такой склизкий… как сопли… или еще похлеще… кстати, прошел слух: Брайан…

– Да уж прямо. Зачем ему что-то делать с едой. Это же чудовищно. И глупо. А кто так говорит, сам извращенец.

– Ну, как знаешь, а я к нему больше не прикоснусь.

– Да с какой стати? Кому такое вообще могло прийти в голову?

Холли меряет меня взглядом «наивная!».

– Моя тетя в Квинсленде однажды подрабатывала на каникулах на заводе, где делали ананасовый сок. Так вот, парни там часто мочились в него.

– В сок? Ты уверена?

– Ага. Как услышала об этом, с тех пор в рот его не беру.

– Но разве в то время качество пищевых продуктов не проверяли? Неужели нет?

Вид у Холли становится скептическим. Бутеры подрумянились и превратились в нечто волшебное под шкворчащей сырной корочкой. Райское удовольствие!

– Угощайся, – приглашает она с мрачным кивком, пока я вынимаю их. – Может, нам вообще придется только ими одними и питаться.

Холли с чего-то взяла, что повар Присцилла, раньше работавшая в тюрьме (это правда), хотя сама она называет ее «оборудованным по последнему слову техники исправительным заведением для преступников из числа «белых воротничков», вместе со своим дружком Брайаном мухлюют с продуктами, скармливают нам некачественные, а разницу в цене кладут себе в карман. Брайан водит наш лагерный микроавтобус, он бывший заключенный (может, это и неправда, но с виду очень похож).

Мы зовем их Силли и Брейн – Глупышка и Башковитый. И строим догадки насчет их половой жизни. Вот как мы деградировали в отсутствие телевидения и Фейсбука. Брейна мы доставали вчера всю дорогу до Хартсфилда – хлопали в ладоши и орали песни, когда он отказался включить молодежное радио «Трипл-Джей». И звали его Брейном, а он орал, что он Брайан. БРАЙАН! Мы сделали вид, будто бы притихли, пока кто-то не сказал: «Извини, Брейн».

– Как думаешь, Бен жалеет, что так вышло? Или просто не вспоминает? – спрашиваю я.

– Вспоминает. Тебе просто надо остаться с ним наедине.

На следующий день после ужина Холли подсаживается за столик Бена поболтать. В руках у нее посудное полотенце – знак, что она на дежурстве, и это весь ее вклад в вахту «Камбуз» на сегодня. Я поглядываю на них, стараясь делать это незаметно, и соображаю, годятся ли бумажные салфетки для компоста. Кажется, об этом что-то говорили…

Майкл приносит тарелку и поворачивается следом за мной, выясняя, куда я смотрю.

– Она говорит с ним обо мне, – поясняю я, забирая у него тарелку.

– Никогда не слышал, чтобы она говорила хоть о ком-нибудь, кроме самой себя.

– До цинизма ты еще не дорос.

Вернувшись в корпус, Холли отчитывается: Бену я нравлюсь. Она так и пышет волнением. А мне все равно не верится.

– Что ты ему наговорила, чтобы вытянуть из него такое?

– Просто сказала: он тебе нравится.

– Но ведь это значит, что ты буквально вынудила его на ответные чувства.

– Вынудила – Бена Капальди? Ты серьезно?

– Я тебе вообще-то не разрешала. Я сама еще не знаю, нравится он мне или нет, – я чищу зубы и от возмущения пачкаю пеной пижамную кофту.