Чтение онлайн

Яснее всего я помню своих учителей — первой или высшей категории, лучших специалистов в своей области. Ходить на их уроки было счастьем.

Но в школе становилось все больше политической пропаганды. Постепенно утреннюю линейку стали посвящать учению Мао, на специальных собраниях мы изучали партийные документы. Теперь в нашем учебнике китайского языка было больше агитационных материалов, чем классической литературы, и частью учебной программы стали политические тексты — в основном работы Мао.

Практически любая деятельность приобретала политическое значение. Однажды на линейке директор сказал, что мы будем делать упражнения для глаз. По его словам, Председатель Мао заметил, что слишком много школьников в очках, дети переутомляют глаза, и распорядился исправить ситуацию. Все мы были страшно растроганы его заботой. Некоторые плакали от благодарности. Мы стали каждое утро делать пятнадцатиминутную зарядку для глаз. Разработанные медиками движения выполнялись под музыку. Сначала мы терли различные точки вокруг глаз, а потом старательно всматривались в ряды тополей за окном — считалось, что зеленый цвет успокаивает. Наслаждаясь упражнениями и видом листвы, я думала о Мао и вновь и вновь клялась про себя в верности ему.

Чаще всего речь шла о том, что мы не можем позволить Китаю «изменить цвет», то есть перейти от коммунизма к капитализму. Раскол между Китаем и Советским Союзом поначалу замалчивался, но в начале 1963 года тайна вышла наружу. Нам было сказано, что с 1953 года, с тех пор как после смерти Сталина к власти пришел Хрущев, Советский Союз находится во власти международного капитализма, и русские дети вновь бедствуют и страдают — как китайские дети при Гоминьдане. Однажды, в двадцать пятый раз предупредив нас об опасности советского пути, наш учитель по идеологии сказал: «Если вы не будете осторожны, наша страна постепенно изменит цвет: сначала от ярко — красного к бледно — красному, потом к серому, а потом и к черному». По случайности, сычуаньское выражение «бледно — красный» (эр — хун) звучало точно так же, как мое имя. Одноклассники захихикали, я видела, как они украдкой поглядывают на меня. Я решила, что немедленно избавлюсь от своего имени.

В тот вечер я упросила отца дать мне другое имя. Он предложил «Чжан», что значит «проза» и «созревающий рано», тем самым выразив надежду, что я буду хорошо писать с ранних лет. Но мне это имя не нравилось. Я заявила, что хочу, чтобы имя звучало «по — военному». Многие мои друзья вставили в свои имена иероглифы, означающие «армия», «солдат». Выбор отца свидетельствовал о его познаниях в классической литературе. Моим новым именем стало Юн, малоизвестное древнее слово со значением «военный», употребляемое только в классической поэзии и нескольких старинных оборотах речи. Оно вызывало в воображении картины древних сражений между рыцарями в сияющих доспехах, с копьями, украшенными шелковыми кистями, на ржущих скакунах. Когда я появилась в школе и назвала свое новое имя, оказалось, что даже некоторые учителя не знают иероглифа .

В этот момент Мао призвал страну учиться не у Лэй Фэна, а у армии. При новом министре обороны Линь Бяо, сменившем маршала Пэн Дэхуая в 1959 году, армия стала пионером поклонения Мао. Мао стремился военизировать жизнь нации в еще большей степени. Он только что написал распространенное средствами массовой информации стихотворение, в котором призывал женщин «отбросить женственность и облачиться в доспехи». Нам внушали, что американцы выжидают момент, чтобы вторгнуться в страну и восстановить Гоминьдан; поэтому Лэй Фэн день и ночь тренировался, чтобы, несмотря на слабое здоровье, стать чемпионом по метанию гранаты. Физкультура вдруг приобрела громадное значение. Обязательными стали бег, плавание, прыжки в высоту, упражнения на брусьях, толкание ядра, бросание гранаты. Кроме еженедельных двухчасовых уроков, теперь требовалось посещать сорокапятиминутные занятия после школы.

У меня никогда не было способностей к спорту, я не любила его, за исключением тенниса. Раньше это не имело значения, но теперь дело приобрело политическую окраску. Звучали лозунги вроде: «Укрепляй здоровье для защиты Родины!». К сожалению, давление только усугубило мою неприязнь к физической культуре. Пытаясь поплыть, я всегда представляла себе, как американские интервенты загоняют меня на берег бурной реки. Поскольку плавать я не умела, оставалось только утонуть или попасть в лапы американцев на пытки и поругание. От страха у меня начинались судороги, и в один прекрасный день я чуть не захлебнулась в бассейне. Несмотря на обязательное плавание летом раз в неделю, за годы жизни в Китае я так и не научилась плавать.

По очевидным причинам, большое значение придавалось и метанию гранаты. Я всегда плелась в хвосте класса. Я могла бросить деревянную тренировочную гранату только на несколько метров. Одноклассники явно сомневались в моей решимости сражаться с американскими империалистами. Однажды на еженедельном собрании кто — то вспомнил, что я очень плохо метаю гранату. Я чувствовала буравящий взгляд всего класса: «Прислужница США!» Следующим утром я стояла на углу стадиона, держа на вытянутых руках четыре кирпича. В дневнике Лэй Фэна, заученном мной наизусть, говорилось, что так он укрепил мускулы, чтобы бросать гранаты. Через несколько дней, когда мои плечи покраснели и опухли, я сдалась. Всякий раз, когда мне давали деревянную болванку, руки у меня начинали дрожать от напряжения.

Как — то в 1965 году нам велели выйти во двор и вырвать с лужаек всю траву. Мао дал указание: трава, цветы и домашние животные — мещанство, от них следует избавиться. Такой травы, которая росла у нас, я нигде за пределами Китая не видела. Ее китайское название означает «привязанная к земле». Она цепляется за любую твердую поверхность и впивается в землю тысячами корешков, словно стальными когтями. Под землей они разворачиваются и дают новые отростки, распространяющиеся во все стороны. Очень быстро образуется две системы — наземная и подземная, которые переплетаются и держатся за землю мертвой хваткой, крепче железной проволоки. Гораздо больший ущерб, чем трава, несли мои пальцы, вечно покрытые длинными глубокими порезами. Корни сдавались, только если их выкорчевывали лопатами и мотыгами. Но любой кусочек, оставшийся на земле, пышно произрастал после малейшего потепления или легкого дождика. Тогда мы вновь отправлялись на битву.

С цветами справиться было гораздо проще, но в то же время и труднее, потому что никто не хотел с ними расставаться. Мао нападал на траву и цветы и раньше, заявляя, что на их месте должны расти капуста и хлопок. Но лишь теперь он смог добиться своего. И то до определенной степени: люди любили свои сады, и некоторые клумбы пережили кампанию Мао.

Меня очень огорчало, что цветов больше не будет. Но упрекала я отнюдь не Мао, а себя саму. К тому времени привычка к «самокритике» стала неотъемлемой частью моей натуры, и я автоматически считала себя виноватой во всех чувствах, шедших наперекор воле Мао. Такие чувства пугали меня. Они не подлежали обсуждению с окружающими. Я стремилась подавить их и воспитать в себе правильный образ мыслей. Я занималась постоянным психологическим самоистязанием.

Подобные ощущения были характерной чертой жизни в маоистском Китае. Вы станете новыми, лучшими людьми, твердили нам. На самом же деле все это служило не чему иному, как созданию людей, лишенных собственных мыслей.

Религиозное поклонение Мао не привилось бы в традиционно светском китайском обществе, если бы не очевидные экономические достижения. Страна быстро оправилась после голода и шла вперед семимильными шагами. Хотя в Чэнду рис все еще продавался по карточкам, было много мяса, птицы, овощей. Восковую тыкву, репу, баклажаны сваливали на улице у входа в магазины, потому что внутри они просто не помещались. На ночь их оставляли на мостовой, и почти никто на них не зарился. Магазины продавали их за гроши. Яйца, некогда столь ценные, тухли в огромных корзинах — их было слишком много. Всего несколько лет назад трудно было раздобыть хоть один персик; теперь поедание персиков объявили «патриотичным», работники ходили по домам и уговаривали народ купить персики по крайне низкой цене.

Национальная гордость подогревалась знаменательными достижениями. В октябре 1964 года Китай взорвал первую атомную бомбу. Об этом во всех изданиях писали как о результате научных и промышленных успехов страны, особенно в связи с «отпором империалистическим хулиганам». Взрыв совпал со снятием Хрущева, которое подавалось как очередное доказательство правоты Мао. В 1964 году Франция первой из ведущих западных государств признала Китай на уровне послов. В Китае это с восторгом приняли как свидетельство победы над США, отказывавшимися признать законное положение КНР в мире.