Чтение онлайн

Моник сидела молча, склонив голову набок. Когда речь заходила о чём-либо связанном с хозяйством, Иде не было равных: все дела в «Вилле Роз» уже довольно долгое время вела только она. Семья Воле давно утратила своё положение в обществе, во многом благодаря отцу сестёр, который, будучи игроком, проигрывал огромные суммы, впадал в расстройство из-за проигрыша и, желая отыграться, проигрывал ещё больше. Однажды он доигрался до того, что его жена, красавица Ида фон Берг, забрала дочерей и уехала в своё родовое поместье на юге Германии, сказав, что вернётся только тогда, когда её муж перестанет играть. На какое-то время, пока была жива виконтесса, виконт де Воле действительно забыл об играх. Но шесть лет назад, когда его жены не стало, он принялся за игру с ещё большим остервенением и проиграл даже огромное наследство своей жены. Причем не только свою долю, но и доли младших дочерей в двукратном размере. И этот долг, учитывая постоянно набегавшие проценты, невозможно было погасить, продав несколько картин и безделушек. Положение было поистине бедственным, но осознавала это только Ида. Жюли не было дела до того, чем живут её сёстры, она была вполне богата, а Моник считала, что всё, что связанно с деньгами — это мужские дела, а женщина, занимающаяся мужскими делами, не заслуживает особого уважения.

— Какое унижение, — до странности бесцветно проговорила Ида, переводя взгляд на сестру. — И унизительно даже не то, что мы бедны, а то, что об этом знают все вокруг и только и ждут, когда мы потеряем последнее, что бы лишний раз обсудить то, как нужно и не нужно жить. Если это наказание, то я не понимаю, за что.

— Ида, но ещё не все потеряно, — глаза Моник внезапно загорелись живым золотым огоньком. — Одной из нас нужно просто удачно выйти замуж.

— О, да! — иронично засмеялась виконтесса Воле. — Была б я мужчиной, я бы не взглянула ни на одну из нас как на будущую жену. Всё наше приданое — это “Вилла Роз”, дом на побережье и долги.

— Но не всем же мужчинам важны деньги, — возразила Моник.

— Не строй из себя дурочку, хотя тебе это очень идет. Если все мои поклонники всерьез решат жениться и будут выбирать между Анжеликой Бонн и мной, то они выберут мадемуазель Бонн, хотя самая страшная горгулья Нотр-Дама красивее этой девушки. А всё потому, что она богата. Моник, мы принадлежим к тому обществу, в котором всё решают деньги и их отсутствие или наличие.

Ида замолчала, а Моник прикусила губу. Её средняя сестра всегда была любимицей матери: уж слишком они были похожи. Ида могла часами говорить с ней, в то время как Моник не могла и полчаса поддерживать разговор с матерью. Иде разрешалось брать мамины украшения, перешивать на себя её платья и вообще делать многое из того, что запрещалось другим. Уже в четырнадцать Ида танцевала на балах и засиживалась в гостях вместе с родителями и старшей сестрой до поздней ночи. Обычно в такие вечера Моник оставалась в доме одна и завидовала старшим сёстрам. Через несколько лет, когда младшая Воле и сама стала выезжать на балы, нашелся новый повод для зависти — кавалеры, которые находили куда более приятным общество беззастенчиво заигрывавшей с ними Иды, которую не смущали осуждающие взгляды и голоса. Ни один из поклонников средней Воле, разумеется, не собирался

предлагать ей руку и сердце, а время шло и в перспективе Ида могла остаться «вечной мадемуазель», тем более, в обществе в последнее время всё чаще можно было услышать, что виконтесса де Воле-Берг, слишком уж тянет со своим замужеством и младшая сестра вполне может её опередить.

Виконтессой де Воле-Берг Ида назвалась сама, присоединив после смерти матери её девичью фамилию к своей. Отчасти из-за звучности, отчасти для того, чтобы раздражать родных матери, которые старались всячески откреститься от этого родства.

***

Жюли сидела на своей кровати и молча смотрела в окно. Никогда ещё за последние несколько месяцев ей так сильно не хотелось того, чтобы эта война поскорее закончилась, и её муж, на которого ей было, в сущности, наплевать, вернулся бы и забрал её отсюда, а заодно освободил бы от обязанности каждый месяц выплачивать надоедливым сестрам по несколько сотен франков, которые тратились на что-то почти мгновенно. Если бы не обещание, данное Антуану, Жюли уже давно перестала бы поддерживать своих сестер. Маркиза Лондор никогда не вникала в тонкости ведения хозяйства и даже подумать не могла, во сколько обходится сестре «Вилла Роз». Она просто считала, что Ида не в меру скупа и придает деньгам слишком большое значение. К тому же, из-за того, что Ида уже не может, как в былые времена щеголять на каждом вечере в новом платье, теша свое тщеславие и купаясь в мужском внимании, они вынуждены отказываться и оставаться дома всякий раз, когда получают приглашение. Конечно, Жюли могла бы одолжить один или даже несколько своих нарядов сестре, ведь они всё равно скоро ей не понадобятся, но она была более чем уверенна, что Ида только и ждет, когда та уступит ей. Мать и отец, разумеется, простили бы своей любимице любые прихоти и капризы, но Жюли не собиралась уступать своей, как она считала, избалованной сестре. Конечно, жалко, что Моник тоже страдает от этого, но, возможно, это научит Иду быть более уважительной и менее эгоистичной, поняв, наконец, что стоит думать не только о себе, но и о тех, кто по воле случая был от нее зависим. В общем, Жюли было свойственно обвинять всех вокруг в своих собственных пороках, разумеется, не приписывая их себе.

Негромкий стук в дверь заставил Жюли отвлечься от своих мыслей.

— Жюли? Это Моник. Можно мне войти?

— Да, заходи, — Жюли даже не обернулась на дверь. Моник легко прошла по скрипучему полу и уселась на кровать рядом с сестрой. Некоторое время они молчали, пока, наконец, Моник не произнесла:

— Жюли, ты очень несправедлива к Иде. Она очень любит «Виллу Роз», ты знаешь это, и боится, что у нас отнимут её из-за того, что мы что-то кому-то не заплатим.

— Ида — жадное чудовище, которое только и думает о том, чтобы заполучить как можно больше денег, — зло отрезала Жюли. — И если она думает разжалобить меня рассказами о своих нижних юбках и бальных туфлях, то может даже не пытаться. Я обещала помогать вам, и я выполняю свое обещание.

— Но, Жюли, ты прожила с нами уже месяц. Неужели ты не заметила, что мы живем действительно плохо? По сравнению с тем, что было, разумеется. Я совсем не разбираюсь в деньгах, но Ида говорит, что налоги и долги просто громадны и однажды, до твоего приезда, к нам приходили какие-то люди и довольно резко дали понять, что если Ида не заплатит, «Виллу Роз» продадут так же, как наш парижский дом.

— Не продали же, — иронично заметила Жюли. — Значит, Ида достала деньги.

— Да, мы ездили в Германию, к маминым родственникам, — тихо ответила Моник. — Если бы ты только видела, как Иде пришлось раскланиваться перед ними. Я думала, она после этого повесится на первом попавшемся дереве, потому что она безумно горда и никогда, и ни перед кем так не унижалась.

— Мне всё равно. Пусть и дальше обивает пороги наших родственников, тем более, что это приносит результаты. Я, знаешь ли, тоже не королева Франции, — Жюли надменно поджала губы, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и она не желает больше говорить на эту тему. Младшая Воле печально вздохнула и вышла из комнаты, покачав головой. Да, Иду она тоже не любила, но сейчас от старшей сестры зависело её собственное благополучие, а ради этого стоило принять сторону средней сестры хотя бы на некоторое время.

Жюли оглянулась, удостоверившись, что младшая сестра покинула комнату, и села за письменный стол, стоявший в углу комнаты. Нужно было написать Антуану, пожаловаться ему на мерзких сестёр, спросить, когда, наконец, закончится эта никому не нужная война, описать, что ей приходится терпеть из-за того, что он оставил её одну в неуютном доме. Это было её первое письмо мужу, с тех пор как он уехал. Писать множество трепетных писем Жюли считала верхом глупости, да и не видела повода. Маркиз де Лондор для неё почти не существовал. О нём вспоминалось только, когда у Жюли возникала новая прихоть, требующая немедленного исполнения, или когда он робко появлялся на пороге её спальни. Она наивно полагала, что как только Антуан получит её письмо, то сразу же оставит и армию, и войну и примчится к ней, как делал всегда, когда она о чем-нибудь просила.

========== Глава 2 ==========

Бонны не принадлежали к титулованной аристократии, да и вообще к аристократии, но умели устраивать вечера, сравнимые по масштабам и роскоши разве что с великосветским приемом. Несмотря на происхождение, мадам Бонн и её муж были весьма любезны и обходительны, и их манерам могли бы позавидовать даже представители родовой знати, если бы буржуазные, полубогемные привычки, не прорывались, время от времени, наружу. Анжелика, дочь четы Боннов, была наследницей неплохого состояния и, как и полагалось скромной, добропорядочной девушке, следила за модой, чего бы эта мода ни касалась. О ее внешних данных можно было сказать только одно: самой четкой характеристикой являлось сравнение с

горгульями Нотр-Дама, которое привела Ида. Мадемуазель Бонн в свою очередь не упускала случая высказаться о поведении своей соперницы, весьма пространно именуя его неприличным, так как воспитание и добропорядочность не позволяли использовать в обществе более крепкие слова, которые, впрочем, проскальзывали в личных беседах. Ненависть девушек, которую виконтесса Воле со смехом называла легкой неприязнью, была взаимной.

Мадам Бонн, одна из главных сплетниц округи, в отличие от собственной дочери относилась к Иде чуть более благосклонно. Правда лишь из-за того, что та постоянно предоставляла ей темы для разговоров, позволяя регулярно собирать в своей гостиной самых авторитетных дам общества и поддерживать собственный авторитет. Иногда мадам Бонн даже искренне признавалась, что ей жаль несчастную девушку, которой так не повезло в жизни и которая не прилагает совершенно никаких усилий, чтобы избавиться от своей дурной репутации. Разумеется, видь мадам Бонн виконтессу де Воле-Берг соперницей для своей дочери, всё сожаление тут же исчезло бы. Но пока Ида не обладала таким состоянием, которое могло бы составить конкуренцию весьма значительному состоянию семьи Бонн, а так же безупречной репутацией, какой обладала Анжелика, ни о каком соперничестве не могло быть и речи.