Чтение онлайн

from another source, and briefly

shining as the moon shines: stone or not,

the moon is still that much of a living thing.

Иногда мужчина или женщина навязывают

отчаяние

другому, это называется

открыть сердце или открыть душу —

в том смысле, что теперь у них есть души, —

за окном летний вечер, целый мир,

заброшенный на Луну: группки серебристых фигур,

возможно, зданий или деревьев, тесный садик,

где прячется кошка, катаясь в пыли на спине,

роза, кореопсис, и в темноте – золотой

купол Капитолия,

обратившийся в сплав лунного света, форма

без подробностей, миф, архетип, душа,

наполненная огнем, то есть, в сущности,

лунным светом,

взятым откуда-то еще, и сияющий,

лишь пока светит луна: каменная или нет,

но луна все ж живая.

You have no place in this garden

thinking such things, producing

the tiresome outward signs; the man

pointedly weeding an entire forest,

the woman limping, refusing to change clothes

or wash her hair.

Do you suppose I care

if you speak to one another?

But I mean you to know

I expected better of two creatures

who were given minds: if not

that you would actually care for each other

at least that you would understand

grief is distributed

between you, among all your kind, for me

to know you, as deep blue

marks the wild scilla, white

the wood violet.

Не место в этом саду

думать о таком, создавая

скучные внешние признаки: мужчина

демонстративно пропалывает заросли,

женщина хромает, отказываясь переодеться

или вымыть голову.

Неужели вы думаете, меня волнует,

разговариваете ли вы друг с другом?

Но хочу, чтоб вы знали —

я ожидал большего от двух существ,

наделенных разумом: если и не

заботы друг о друге,

то по крайней мере понимания,

что горе распределяется

между вами, между всеми вашими сородичами,

чтобы я

узнавал вас, как синий

метит дикую пролеску, а белый —

лесную фиалку.

Because in our world

something is always hidden,

small and white,

small and what you call

pure, we do not grieve

as you grieve, dear

suffering master; you

are no more lost

than we are, under

the hawthorn tree, the hawthorn holding

balanced trays of pearls: what

has brought you among us

who would teach you, though

you kneel and weep,

clasping your great hands,

in all your greatness knowing

nothing of the soul’s nature,

which is never to die: poor sad god,

either you never have one

or you never lose one.

Ведь в нашем мире

всегда что-то скрыто,

маленькое и белое,

маленькое и, что называется,

чистое, мы не скорбим так,

как дорогой

страдающий владыка; мы

такие же заблудшие,

как ты, под

боярышником,

что удерживает подносы

с жемчугами: что

привело тебя

к нам учиться,

хоть падай на колени и плачь,

сжимая огромные руки;

при всем своем величии не понимая

бессмертную природу

души: бедный печальный

бог, либо у тебя ее нет,

либо тебе ее не потерять.

Something

comes into the world unwelcome

calling disorder, disorder —

If you hate me so much

don’t bother to give me

a name: do you need

one more slur

in your language, another

way to blame

one tribe for everything —

as we both know,

if you worship

one god, you only need

one enemy —

I’m not the enemy.

Only a ruse to ignore

what you see happening

right here in this bed,

a little paradigm

of failure. One of your precious flowers

dies here almost every day

and you can’t rest until

you attack the cause, meaning

whatever is left, whatever

happens to be sturdier

than your personal passion —

It was not meant

to last forever in the real world.

But why admit that, when you can go on

doing what you always do,

mourning and laying blame,

always the two together.

I don’t need your praise

to survive. I was here first,

before you were here, before

you ever planted a garden.

And I’ll be here when only the sun and moon

are left, and the sea, and the wide field.

I will constitute the field.

Что-то

приходит в мир нежеланным,

вызывая сущий хаос, —

если так сильно меня ненавидите,

не утруждайтесь давать мне

имя: вам что, нужно