Чтение онлайн

Словно я уже спустил курок.

Заикание. Дакота. Слова Элжерона. Перестрелка. Яким. Мои проблемы в порядке возрастания.

Лота.

Когда я увидел ее на перроне. Когда увидел…

Словно и не было четырех лет разлуки.

– У меня нет Таланта, Лота. Забыла?

– И что? – она фыркнула. – У Френсиса есть Талант, у Клариссы есть Талант, даже у Джорджа есть – а чего у них нет, так это ума. Джорджи это простительно, у него разум годовалого ребенка, но остальные! Френсис – крикливый болван, а эта Кларисса – настоящая дура… Поверь, братец, Малиган и мозги – сочетание редкое. Очень редкое. Таких, как ты, надо сажать в стеклянную банку и показывать желающим за большие деньги.

– А таких как ты, сестричка, подвешивать на крюк за длинный, льстивый…

– Бе!

– …но очень симпатичный язычок.

Чудовищная пружина, которую взвели во мне, когда я увидел сестру на вокзале, никуда не исчезла. Она здесь, я чувствую – мощная, из серого блестящего металла, тугая и сжатая до предела, упирается в грудную кость изнутри. Больно. И никак с этой пружиной не совладать.

Лота.

P.S. И только попробуй, засранец, не приехать!

Я открыл глаза. Поморгал, привыкая к свету. На противоположной стене, над этажеркой с книгами – резные солнечные пятна, похожие на детскую аппликацию. Комната обставлена дорого, но с хорошим вкусом. Уж не сама ли сестрица этим занималась? Или ее муж, меняющий учителей фехтования, как перчатки?… Да, было бы забавно.

У меня все хорошо. Я вышла замуж и вполне счастлива. Не думай, что от нового мужа ты избавишь меня так же легко, как от прежнего.

В углу, напротив огромного шкафа из темного дерева, высится гора из сундука, нескольких дорожных сумок и желтого ружейного чемодана. Сверху небрежно наброшен васильковый камзол, похожий на трофейное знамя.

Дакота, бездельник, свалил мои вещи в угол и ушел, оставив все как есть.

Я помедлил. Затем взял со стола колокольчик и несколько раз встряхнул. Ни звука. Только слабое покалывание кожи, как если бы на металл наложили простенькое заклятие. Я перевернул колокольчик… Понятно. Щетинка, серая с подпалиной, закреплена вместо язычка – а на ней застыла капля черного воска. Заклятие «живая нить». Не удивлюсь, если сейчас в комнате слуг пронзительно верещит ручной бес. У таких тварей почему-то всегда противные голоса. Наверное, чтобы получать больше удовольствия от работы…

Через некоторое время в дверь постучали.

– В-войдите.

На пороге появилась служанка. Не та, что раньше. Эту я еще не видел. Но – тоже очень хорошенькая.

– Вы меня звали, милорд?

Небольшого роста, миниатюрная. Темные волосы собраны на затылке. Кожа смуглая – как у тех, в ком есть примесь южной солнечной крови…

«Сосуд греха», называет женщину Строгая Церковь.

– Милорд? – позвала служанка.

Я вздохнул.

– Н-налей. – я показал на графин.

– Да, милорд.

Голос у нее был высокий, не очень звучный. Она ничем не напоминала Лоту. И это было хорошо.

– К-как т-тебя з-зз…?

– Ива, милорд.

Я взял бокал, коснувшись ее запястья – словно невзначай. Пальцы дрогнули. Кожа нежная и прохладная.

У меня все хорошо. Я вышла замуж и вполне…

– Милорд?

– М-мои в-вещи.

– Вещи? – служанка оглянулась с любопытством. – Прикажете разобрать, милорд?

Как просто сказать: не надо. Позвать Дакоту. Приказать ему взвалить на плечи сундук – только сундук, хаос с ними, с остальными вещами! – добраться до вокзала и сесть на поезд в Лютецию. Или нанять карету в Ур. Просто одно слово. Нет.

– Д-да, – я поставил вино на стол, так и не пригубив. – К-кроме с-сун-ндука…

– Как прикажете, милорд, – Ива грациозно присела, кончиками пальцев придерживая платье. Глаза опустила в пол. Это не было похоже на обычный книксен. Скорее это напоминало…

Вот именно, Ришье. Вот именно.

Я видел в вырезе платья ее груди; и впадинку между ними, и бархатную темноту – и темнота эта притягивала. Казалось, оттуда идет тонкий аромат кожи – нагретой солнцем смуглой кожи и чего-то еще, обещающего тайну и покой. Я почувствовал нестерпимое желание наклониться и вдохнуть этот запах… Сделать шаг и встать так близко, чтобы чувствовать тепло ее тела даже сквозь одежду…

Вместо этого я пересилил себя и поднял взгляд.

…изгиб шеи. Ямочка между ключиц.

Маленький подбородок, губы. Казалось, на нижней – крохотная царапинка, отчего она кажется беззащитной и трогательной…

Ришье, перестань!

Она стояла передо мной – сосуд из тонкого стекла, наполненный солнцем и грехом.

– Ив-ва, – произнес я. Голос дрогнул. Служанка подняла голову:

– Милорд?

– Н-ничего.

Я закрыл глаза. Откинулся на стуле. Ветерок уже высушил рубаху, и теперь спину заметно пригревало. Под веками пляшут красноватые пятна.

Что вы со мной делаете, женщины?

Лота.

Закрыл глаза и слышу ее, как она стоит, на меня смотрит. Потом птиц за окном слышу, голоса отдаленные с улицы, листьев шепот, и как песок под солнцем потрескивает. Потом вином запахло и деревом. И шаги теперь. Словно когда я перестал смотреть, все на мгновение исчезло, растворилось в тревожной темноте с красными пятнами, а теперь по чуть-чуть возникает, приставляется кусочек к кусочку, лепится. Словно гончарный кувшин, когда вращают круг и добавляют глину комочками.

Возникают из темноты тепло в спине и спинка стула. Возникает напряжение мышц.

А потом снова ее слышу. Сначала одна нога, как Ива встала, потом другая – как пошла. Потом вдох легкий – вот и губы возникли, и горло, и шея, и впадинка между ключицами; и равнина смуглая, в цвет табачного листа, и грудь, и вниз, и темнота, и бархат, и ниже еще. Вдыхаю. Теперь и я возник в темноте, и дрожь во мне – как блеск медной ленточки, которую тронули – и размылась, и тоненько дрожит.

– Милорд?

– Н-ничего.

Потом я открыл глаза и стал смотреть, как Ива разбирает мои вещи. Обмахивает щеткой, расправляет, встряхивает и убирает в шкаф.

Маленькая, аккуратная, ловкая Ива.

Которая совсем не похожа. И это было хорошо.

…замуж и вполне счастлива.

Я смотрел, как она управляется, и избавлялся от наваждения рук, кожи, запаха Лоты. От движения её бедер под платьем. От изгиба её спины. Излома ключиц. От ложбинки на шее. Я избавлялся от зуда в запястьях, от перехваченного трудного дыхания. От иссушающего тумана в голове, когда не можешь думать, а можешь только смотреть на одну определенную женщину и впитывать ее, словно воду…