Чтение онлайн

Он заглядывал в глаза с хитрой усмешечкой, юлил и делал всей фигурой многозначительные телодвижения. Крепко взяв его за ворот поддевки, Бестужев выдохнул бешено:

– Ты смотри у меня, варнак, язычок за зубами держи! Сам же говоришь, что в тайге люди бесследно пропадают…

И встряхнул как следует. Не сделав ни малейшей попытки высвободиться, покорно мотаясь, Лука Лукич, сделав еще более умильную физиономию, почти что пропел:

– Обижаете-с! Гнездаков никогда доносителем не был-с! Убивать людишек случалось, а вот доносить – нет-с! Я, наоборот, предупредить хочу об осторожности, видя сердечную симпатию двух столь младых и красивых созданий-с! Поверьте, из искреннего к вам расположения, ваше благородие! Господин Иванихин изволят раненько вставать-с, только что в окне конторы маячили. Сегодня сошло, а завтра могут и усмотреть-с. Вы уж как-нибудь след путайте…

Самое противное, что он был кругом прав, варнак, каторжанская морда, – неосмотрительно было возвращаться рука об руку чуть ли не до главной улицы поселка…

– Ладно, смотри у меня… – многозначительно сказал Бестужев. – Отойди, не загораживай дорогу…

Стоя на прежнем месте, оглянувшись, Гнездаков вдруг зачастил плаксивой скороговоркой:

– Ваше благородие, господин ротмистр! Сделайте такую божескую милость, не вешайте-с всех собак на бедного старика! Все грешны, по мелочам я имею в виду, иногда кой-что и прилипнет к рукам, да и с женским полом бывают казусы… Только это не я… насчет обозов… видит бог вседержитель, не я! Вы этой гнусной бумажке-то ходу не давайте, милостивец!

– Какой такой бумажке?

– А то не знаете, хе-хе-хе-с…

– Не знаю, – сказал Бестужев. – Извольте изъясняться без загадок.

– И правда не знаете? Это вам не донесли еще… так донесут непременно. Людишки, надо вам знать, почти поголовно аспиды, сквернавцы и гнусь… Какая-то ехидна прислала господину Иванихину неподписанный донос на покорного слугу вашего – быдто, значит, я караваны и граблю… Господин Иванихин, положим, своего верного раба знает доподлинно и в обиду не даст, да кто ж вас ведает, гостя столичного? Ваше благородие, Леонид Карлович, не погубите душу! Не я это!

Пожалуй что, его страх был неподдельным. «Ну что же, намотаем на ус», – сказал себе Бестужев. И грозно пообещал:

– Разберемся беспристрастно, могу заверить… – И, коротко поклонившись, заторопился прочь, мимо конторы, мимо окна на втором этаже, откуда выползали сизые пласты табачного дыма. Проскользнуть незамеченным не удалось – из окна высунулась по-домашнему растрепанная голова Иванихина:

– Леонид Карлович, вот кстати! Поднимитесь-ка…

Облик его и голос были, конечно, совсем не так грозны, как следовало ожидать от разъяренного отца, вскройся все. Ни о чем он не подозревал. И все равно Бестужев, входя в кабинет, ощущал жгучую неловкость.

– Садитесь к столу, – пригласил Иванихин, в шлепанцах и ярком персидском халате на голое тело. – Коньячку хотите?

– Помилуйте, – сказал Бестужев. – В пять-то часов утра?

– Хиреет наше славное офицерство, – печально сказал Иванихин, наливая себе треть стакана. – Помню, будучи вашим ровесником, ха-арошую однажды пьянку закатили с драгунскими – на семеро суток и до чертей… Ну, как хотите. Ваше здоровье! А мы тут только что кончили совещаться с Мельниковым и Енгалычевым, караван-то очередной пора собирать в дорогу, а в сердце поневоле закрадывается тревога, вот и приходится лечить нервы… лекарством, – он, полузакрыв глаза, сквозь зубы высосал шустовское «лекарство», как воду. – Не тот плох, Леонид Карлович, кто пьет, а тот, кто разум теряет… Не расскажете, откуда или куда в такую рань? Или это настолько секретно?

– Да как вам сказать, пожалуй что… – сказал Бестужев, про себя содрогаясь от неловкости. – Была тут служебная встреча…

– Понятно, – серьезно сказал Иванихин. – Что ж, в эти дела не лезу. Вы их знаете лучше. Скажите-ка… Как вы думаете, и на этот раз… нападут?

– Хотелось бы быть оптимистом, но… – сказал Бестужев. – Не могу объяснить, на чем зиждется уверенность, но не сомневаюсь, что нападут. Семнадцать пудов золота… Я бы на их месте напал. Благо почти все казаки со стражниками на «Благодатном»… Я слышал, там волнения?

– Ну, волнения – чересчур громко сказано, – отмахнулся Иванихин. – Однако ж бучу подняли, и исправник перебросил туда чуть ли не всю казенную силу… Леонид Карлович, я вас прекрасно понимаю – насчет уверенности. У вас в городе это называется интуицией, а у нас, таежных дикарей – чутьем. Чую я их, Леонид Карлович, – признался он. – Я вполне трезв, не подумайте… Звериным нюхом чую, как эти волки ходят вокруг моего золота… Как у них слюнки текут промеж клыков…

– Константин Фомич, можете вы искренне ответить на мой вопрос? – спросил Бестужев. – Гнездакову вы верите? Я неправильно выразился, простите… Как по-вашему, не может он быть связан…

– Глупости, – не раздумывая, ответил Иванихин. – Вздор и чепуха. Не стану забираться в психологические дебри, скажу вам попросту: Луку я знаю. Всю его поганую душу знаю до донышка. Изучил за восемь лет раба божьего, обшитого кожею. А потому всякие спекуляции на тему о его причастности решительно отметаю.

– Нельзя ли, тем не менее, взглянуть на анонимный донос по его поводу?

– Какой еще? А… Возьмите у Польщикова, я у него оставил, а он наверняка сохранил – он служака аккуратный, хоть и фатально невезучий… Но говорю вам со всей уверенностью: вздор!

– Но ведь, простите, получается некая фантасмагория, – сказал Бестужев. – Все близкие к вам люди вне подозрений – и Мельников, и Енгалычев, и Гнездаков… а меж тем мы имеем дело с несомненной утечкой сведений из ближнего круга…

– Вот и ищите, – сварливо бросил Иванихин. – За что же вам платят жалованье, вешают кресты и дают льготное чинопроизводство? Личность предателя – для меня полнейшая загадка, Леонид Карлович. В конце концов, свет не сошелся клином на ближнем круге. Иначе можно дойти до того, что подозревать станете и меня. Да-с! Некоторые, не будем называть имена, соизволили и меня включить в список подозреваемых. Великолепная родилась версия: Иванихин, будучи членом партии «Народная свобода», крадет сам у себя золото, чтобы финансировать партию… Чушь в кубе. На партию я даю открыто, и столько, что украденное золото на этом фоне предстает мелочишкой… Что вы так смотрите? За время, что мы с вами путешествовали в одном купе через всю Россию, вы, по-моему, успели изучить мои взгляды… Коих я, кстати, не считаю нужным скрывать, как вы успели, должно быть, убедиться… – Он налил себе еще «лекарства» и жадно выпил. – И повторяю вам снова: Россия-матушка больна. Опасно и тяжко. Это служителям чистой науки, вроде господина Менделеева, вольно фантазировать насчет небывалого экономического подъема. А на взгляд делового человека – никакого подъема нет. Нет-с! То, что мы почитаем подъемом, гибельно для России по трем причинам. Первое. Подъем переживают лишь сырьевые отрасли и те области промышленности, что пользуются казенными заказами. Второе. Ваши столичные дурачки поднимают нелюдской визг касаемо еврейского засилья, понимая под этим отчего-то изрядное число евреев, пробившихся в газетные репортеры, врачи и ювелиры. Засилье, ротмистр, – в другом. И – в других. Целые области промышленности монополизированы иностранцами, никакого отношения к еврейству не имеющими. Куда ни плюнь – Сименсы, Эриксоны, Нобели, Юзы, Крузы, Болье, Гарриманы… Телефонные аппараты, электроаппаратура вплоть до лампочек, шахты, станки и многое другое! И третье, наконец, – финансы. Рубль наш крепок не государственным умом отечественных финансистов, а постоянной подпиткою иностранными займами, французскими в первую очередь. Это – как опийная зависимость. И страшно в первую очередь тем, что при первом намеке на военный конфликт мы окажемся прочно привязанными к французской повозке. Я уж не говорю о том, что, по точной информации, беспорядки на кавказских нефтяных приисках оплачены не еврейскими денежками, а фунтами господина Детердинга… не изволили у себя слышать? Наш английский конкурент, опасающийся, и вполне резонно, что при нынешнем состоянии дел вся торговля нефтепродуктами в Европе вскоре перейдет в русские руки. А вы там к еврейчикам прицепились, студентов гоняете…

– Константин Фомич, – твердо сказал Бестужев. – Не мое это дело – вести дискуссии о политике и экономике. Я – практик, если можно так выразиться. Никто не подозревает вас. Не по доброте душевной, а исключительно из ясного осознания того, что для в а с это был бы излишне сложный путь поиска финансов на партийную деятельность.

– Ну, спасибо и на том… – гаерски раскланялся Иванихин. – Не подозреваете, и то ладно…

– Константин Фомич, вы способны говорить трезво и серьезно?

Иванихин прищурился:

– Неужели похоже, что я перед вами комедию ломаю?

– Не похоже. И все равно…

– Бросьте, – сказал Иванихин веско. – Обычная утренняя доза, не влияющая на мозги. Как для британца – чашка с овсянкой…

– Ну хорошо, – сказал Бестужев. – Константин Фомич, у меня есть определенный план. Я не могу гарантировать, что он принесет триумф, успех. Но шансы велики. Могу я рассчитывать, что вы исполните все мои просьбы и сохраните полную секретность?