Чтение онлайн

Между тем в «Королях моря» Милдред сидела на кровати Оуэна, в то время как он, в одной рубашке и брюках, сидел рядом, за туалетным столиком, и подливал виски себе в стакан. Его крупный нос покраснел, светло-голубые глаза сделались водянистыми, чувственные губы надулись, тонкие растрепанные волосы упали на лоб — таким он отражался в зеркале. Все еще возбужденные, чувствуя, что эта ночь никогда не кончится, они, разумеется, спорили. Как он невероятно красив, думала Милдред.

Возвращаясь к ранее затронутой теме, Оуэн сказал:

— Ты говорила с Джексоном, ты его заболтала, у тебя не закрывался рот…

— Послушай, — отвечала Милдред, — я уверена, что ничего или почти ничего не сказала. Он мне нашептывал на ухо об угрызениях совести, о раскаянии и прощении, и… у него такие красивые глаза…

— Будь проклят этот негодяй! — сказал Оуэн. — Подозреваю, что он может становиться невидимым, он похож на персонажа Кафки. Я бы простил его, если бы он исчез. Ты сегодня весьма красива. Наверное, я это уже говорил. Думаю, если раздвинуть шторы, можно увидеть рассвет.

— Уверена, он уже наступил, — ответила Милдред, оправляя юбку.

Обычно она носила средней длины коричневые юбки, но по особым случаям надевала старое длинное темно-синее платье из настоящего шелка с брошью из ляпис-лазурита, которой закалывала воздушный белый кружевной воротник. Сейчас, исключительно ради Оуэна, она распустила длинные темно-каштановые волосы, вынув из них один за другим все черепаховые гребни. Волосы обрамляли ее узкое бледное лицо. Как всегда в подобных случаях, ей на ум пришла леди Шалот [36] . «Мне и впрямь пора уходить, надо ложиться спать, не могу же я бесконечно сидеть здесь и смотреть на это милое большое животное!»

Словно подслушав ее мысли, Оуэн сказал:

— Не уходи, выпей еще немного виски.

— Я уже выпила «еще немного» виски. Тебе тоже хватит. Ты не сможешь вести машину.

— Ерунда, прекрасно смогу. Что касается этого парня, то он тебя околдовывает. А ты, когда тебя обуревает страсть, начинаешь играть в кошки-мышки и тоже несешь чепуху. Хотел бы я, чтобы он околдовал меня. Индийские боги в конце концов тебя загребут.

Милдред встала, начала было собирать попадавшие на пол гребни, но остановилась. Ее длинные густые блестящие темные волосы, рассыпавшись по плечам, ниспадали до самой талии. Она собрала их и откинула назад.

— Ну, спокойной ночи. И прекрати пить.

— Постой, подожди, бледнолицая дева! Посмотрим, смогу ли я встать. Да, смог. А теперь дай мне доковылять до тебя.

Оуэн был лишь чуть-чуть выше ее. Он поцеловал ее в закрытые глаза, потом в губы.

— О дорогой, ложись в постель.

— Ты любишь меня.

— Я люблю тебя. Спокойной ночи, милый зверь. Если тебе удастся добрести до кровати и рухнуть на нее, я погашу свет.

— Нет-нет, сначала я схожу кое-куда, а потом лягу в постель, после чего сам выключу свет, обещаю.

Милдред неслышно удалилась, тихо прикрыв за собой дверь. Пройдя по коридору, она вошла в свою спальню, зажгла свет и начала раздеваться: отколола старинную брошь, сняла кружевной воротник, стащила через голову длинное платье, бросила на пол, переступила через него, сняла нижнюю юбку, туфли, чулки, панталоны и бюстгальтер. Потом надела длинную, давно выцветшую ночную рубашку, белую с бледно-розовыми цветочками. Шторы в комнате были задернуты. Она подошла к окну и чуть-чуть раздвинула их. Да, заря уже действительно занялась! Вид ближнего леса и дальних гор, тонущих в тумане, внезапно встревожил ее, и она снова задернула шторы. «Как странно, — подумала она, — Оуэн и я — мы словно два совершенно разных пушистых зверя. Ну что ж, по крайней мере, мы оба пушистые. Как давно, как невероятно давно мы знакомы! О, как я его люблю, как сильно я люблю его!»

Откинув одеяло, она села на постель и вдруг попыталась вспомнить, что ей сказал Джексон. Джексон. И что она ему сказала, если вообще сказала что-нибудь. Мысли путались, неудивительно, она так устала, нужно будет подумать об этом завтра. Но ведь уже завтра. Она прижала руку к сердцу. Неужели это наконец сбудется, она станет женщиной-священником и возьмет в руки потир? Она чувствовала себя совершенно сонной и совершенно счастливой. Лукас посвятит ее. Они будут жить среди нищих. И индийские боги тоже придут к ней, в сущности, они уже с ней, красивые и могущественные, она так хорошо их знает, она целовала им ноги. Вот танцует Кришна, и кобра распускает свой капюшон, и маленький мальчик тоже будет среди греческих богов. «О чистые и любящие, будьте со мной и простите мне грехи мои, и приму я в руки свои потир, который является Святым Граалем». Она соскользнула рядом с кроватью на колени, благочестиво сложив руки, ее глаза наполнились слезами, и слова, слова святой молитвы вдруг полились из нее, мешаясь и повторяясь снова и снова: «О Господь, Бог мой. Бог — это любовь, дай мне силы быть достойной, dominus et deus» [37] .

С трудом выбравшись из спальни и изо всех сил шарахнув дверью, Оуэн добрел до кровати. Нахмурившись, осмотрел ее, потом тяжело на нее опустился. В ванной он свет погасил, но лампа на туалетном столике по-прежнему горела. Он проковылял к столику, выключил лампу и очутился в полной темноте. Осторожно, на ощупь дойдя до кровати, он, как советовала Милдред, лег. Поворочавшись, нащупал выключатель рядом с кроватью, потом вытащил из-под себя одеяло и долго сражался с верхней простыней, выгибаясь и пытаясь выдернуть и ее из-под себя. Наконец ему удалось засунуть ноги между простынями и укутаться одеялом. Одна подушка при этом свалилась на пол. Безуспешно пытаясь нащупать ее, он каким-то образом задел выключатель, и ночник погас. Извиваясь и корчась в темноте, Оуэн принялся шарить в поисках другой подушки, нашел ее и, перекатившись наконец на середину кровати, успокоился. Ему было немного стыдно, что он так набрался в присутствии Милдред. А впрочем, чего волноваться. Все равно в один прекрасный день, возможно очень скоро, она уйдет к своим богам и подлому Лукасу. Туана взнуздала Розалинда. Джексон окутал себя покровом тайны, имеет ли смысл пытаться раскутывать его? Как странно, что Джексон был у него дома и он показал ему то, чего никогда никому не показывал. Джексон был у него на кухне, возился там с яйцами и еще с чем-то — как именно он исчез? Оуэн не мог припомнить. Просто испарился.

«Я еще выкарабкаюсь, — подумал Оуэн, — и заманю его снова. И как меня угораздило привязаться к этому извращенцу, к этой змее, притаившейся среди водорослей? Бенет его не заслуживает, я сам приберу его к рукам, приберу и научу рисовать — Иисус Христос! — ах вот как, он тоже тут как тут… Господи, я должен писать, я должен оправдывать звание художника, придумывать, творить, преклонять колена, я должен начать все сначала». Оуэн удобнее устроил голову на подушке и погрузился в сон. Ему снилось, что он слизняк, медленно ползущий по земле, а Пьеро [38] , Тициан, Веласкес, Карпаччо и Тернер стоят вокруг и смотрят на него, хмурясь с легким недоумением, а он кричит им что-то, но его голос столь ничтожно слаб, что они, конечно, не могут его услышать, и, когда Оуэн пытается сделать им знак, покачав рожками, он внезапно осознает, что у слизняков не бывает рожек. «Даже этого я не могу», — подумал он во сне.

Теперь Джексон обычно допускал Бенета на кухню только в качестве зрителя, да и то ненадолго. Но накануне «праздника свадеб» позволил ему немного помочь, однако во время ужина Бенет не должен был вставать из-за стола, и Джексон, несмотря на уговоры кое-кого из гостей, был единственным человеком, который то уходил, то приходил, подавая новые блюда. Когда все гурьбой направились в сад, Джексона среди гостей не было, и все справедливо решили, что он, благородно отвергнув помощь наименее вышколенных посетителей, удалился, чтобы лично вымыть посуду. Проводив гостей и дождавшись, когда юные возлюбленные улягутся в постель в старой части дома, Бенет прислушивался к незатихающему звону посуды на кухне, но, разумеется, не отвлекал Джексона. Потом воцарилась тишина: Джексон удалился в свои обширные владения на цокольном этаже, и тогда Бенет отправился в собственную спальню на первом этаже с видом на сад.

Однако, раздевшись, он не лег, а уселся в пижаме, носках и шлепанцах на нетронутую постель. Его мысли вертелись вокруг Джексона и их встречи на мосту. Ее продолжением стала долгая ночная прогулка — пешком они дошли от реки до самой Тары. Бенета всю дорогу терзал страх, что Джексон вдруг снова исчезнет и больше никогда не появится, и еще он боялся наскучить Джексону. Однако Джексон был безмятежен, словно они просто гуляли по Лондону после приятно проведенного вечера. Предложение Бенета поесть не было принято, и он не повторял его. Так или иначе, Бенет был полностью поглощен присутствием Джексона, которое приводило его в сильное волнение, поскольку он считал, что должен рассказать ему о том, что произошло в его отсутствие, например, о том, что Эдвард женился на Анне, а Туан — на Розалинде. Но, может быть, Джексону об этих событиях уже было известно? Вероятно, ему известно больше, чем самому Бенету. Новости о Мэриан теперь казались далеким прошлым. Вспомнил Бенет — хотя рассказывать об этом не собирался — и о своем визите к Оуэну. Художник принял близко к сердцу его печаль и даже предположил, что Джексон, возможно, покончил с собой от горя. Потом в его памяти всплыл сон, в котором дядюшка Тим посмотрел на него, затем перевел взгляд на пол, и в том месте, куда был устремлен его взгляд, пролегла длинная черная тень. Неужели и в этих своих страхах нужно признаться?