Чтение онлайн

Судя по сохранившимся сведениям, Петр пытался вступить с Екатериной в переговоры и упустил несколько возможностей покинуть страну. Официально было объявлено, что он умер от геммороидального припадка, похороны были торжественные, но поспешные. Позднейшие исследователи уже не могли сомневаться в том, что свергнутый император был убит. Возможно даже, что убийство было совершено самолично Алексеем Орловым…

Романовская концепция признала факт убийства. Теперь задача историков была это убийство оправдать. Ситуация складывалась жуткая в своей пикантности. По приказу женщины убит был ее супруг, отец ее ребенка. Итак, чем же оправдать подобное убийство? Историки достаточно осторожно указывают на то, что Екатерине самой грозила опасность: якобы, не прими она вовремя меры (то есть не убей она вовремя мужа?), Петр настоял бы на ее заточении в монастырь. Это утверждение никакой критики не выдерживает и, более того, не соотносится с уже начатой Петром политикой огосударствления церкви. Мы не находим свидетельств о том, чтобы Екатерине грозила хоть какая-то опасность. Напротив, она совершенно не была стеснена в своих действиях. Совершенный ею переворот – лучшее тому доказательство. «Раздельная» жизнь «двумя дворами» вполне устраивала Петра, никаких радикальных мер в отношении своей жены он предпринимать не собирался. Кажется, он наивно полагал, что своим поведением, сменой «партнеров» она компрометирует себя. Он не понимал, что это ее поведение – часть ее практики вербовки сторонников. «Распущенности» Екатерины он наивно противопоставлял свою «прочную связь» с Воронцовой.

Второе оправдание совершенного убийства: «неспособность Петра к правлению». Выдвигая это оправдание, Романовская концепция создавала опасный для самих Романовых прецедент. Оказывалось, что человека, согласно чьему бы то ни было мнению, «неспособного к правлению», вполне логично и как бы и законно – убить! То есть беззаконное убийство трактовалось как логичное, «правильное», и потому как бы и «законное» действие.

Но особенно упирает Романовская концепция, как мы уже говорили, на «антипатриотизм» Петра III. Сюда подверстываются, конечно, его армейские реформы и некоторые шаги к огосударствлению церкви. Любопытно, что в этом последнем Петр III мог опираться на трактат М. В. Ломоносова «О сохранении и размножении российского народа», кстати и до сих пор не преданный широкой гласности. Почему? Вероятно, потому, что реформы, предлагавшиеся Ломоносовым, несли на себе явный отпечаток протестантизма. Он прямо предлагал: «Пусть примером будет Германия». Но, как бы там ни было, конкретные меры по огосударствлению церкви предприняты не были. Екатерина же, естественно, в числе обвинений, выдвинутых ею против Петра, на первое место поставила его якобы намерение ввести «иноверный закон». Привлекая на свою сторону церковных иерархов, она приостанавливает начавшуюся секуляризацию монастырских владений. Но через два года возобновляет ее без лишнего шума… Помимо прочих мотивов Екатерина в период, предшествовавший перевороту, и тотчас по воцарении, стремится заигрывать с церковью, отлично понимая, что в стране сплошной неграмотности человек, говорящий с амвона, – мощное оружие пропаганды…

Надо сказать, что для Екатерины было характерно определенного рода обращение с указами супруга. Так, она широковещательно подтвердила упразднение Тайной канцелярии, но создала Тайную экспедицию – аналогичное зловещее учреждение для борьбы с «внутренними врагами».

О перевороте, совершенном Екатериной, существует достаточно обширная литература. Впрочем, почти вся она, начиная хотя бы с известных «Записок» Воронцовой-Дашковой, носит по отношению к будущей императрице апологетический характер, оправдывает ее действия и всячески стремится очернить императора.

Записки очевидцев переворота, мемуарные свидетельства и оценки, например, секретаря французского посольства в Санкт-Петербурге Рюльера или секретаря саксонского посольства Гельбига императрица впоследствии всячески пыталась уничтожить. Авторы винят Петра за нерешительность и отмечают «равнодушие народа», столь, впрочем, характерное для всей чехарды послепетровских (после Петра I) узурпаций, как мы уже говорили.

Советские модификации Романовской концепции фактически полностью приняли сторону Екатерины. Советские историки волей-неволей фиксируют забавный парадокс: с одной стороны, они, конечно, третируют Екатерину II как «угнетательницу»; с другой – прославляются победоносные екатерининские войны, всячески критикуется и осуждается Петр III за свое «антипатриотичное» поведение, и фактически открыто оправдывается убийство Петра III. То есть открыто проводится мысль о возможности устранения «неспособного» политика-соперника посредством убийства; равно как и о том, что территориальное расширение посредством интенсивных военных действий есть политика наиболее «патриотическая».

Но самым интересным источником, всячески чернящим Петра III, являются мемуарные записки самой Екатерины II. Записки эти многократно цитированы (чаще всего без указания источника), пересказаны, послужили источником большого количества прозаических произведений. При этом очень немногие осознают, что на достоверность этих воспоминаний едва ли возможно полагаться.

Ведь «Записки» Екатерины II созданы вовсе не для того, чтобы как можно более точно вспомнить о том, что было; но, прежде всего, для того, чтобы изложить и внушить читателям свою версию происходивших событий. «Записки» Екатерины II характерны изложением живым и ярким, изобилуют множеством ярких живых подробностей и, на первый взгляд, производят впечатление весьма убедительных свидетельств. Поражает то, что Екатерина не щадит собственную репутацию. Но видно, что она готова не пощадить себя, лишь бы в очередной раз выставить Петра в черном, дурном свете. Екатерина рисует мужа человеком неумным, болезненным, психически ненормальным. В ее повествовании разбросано множество деталей, так или иначе выставляющих Петра жалким и смешным, долженствующим вызывать гадливость и неприязнь. В описании подробностей интимной жизни «Записки» Екатерины спокойно могут спорить с каким-нибудь современным эротическим изданием. Впечатление удивительной нечистоты остается от описания того, как Елизавета приставила к молодой супружеской паре, Петру и Екатерине, опытную чету Чоглоковых, с целью «научения» молодых супругов интимной жизни. Екатерина уверяет, что ее супруг долго не мог исполнить свои мужские обязанности вследствие определенного дефекта физического. Не стесняясь, намекает на то, что сын ее и Петра Павел – не сын своего отца… О своем романе с Сергеем Салтыковым Екатерина рассказывает так, что фактически у читателя не остается сомнений – Салтыков, а не Петр Федорович, является настоящим – «по крови» – отцом Павла.

Но зачем же это последнее? Зачем она компрометирует уже не только постылого супруга, но и сына? Ответ достаточно прост: ей ведь необходимо держать сына в отдалении от престола и всячески это отдаление обосновывать. Ведь она узурпатор не только по отношению к мужу, но и по отношению к сыну. В сущности, она вступила на престол в качестве регента, временного правителя при несовершеннолетнем сыне своем, но по достижении им совершеннолетия она ему престол не уступила. Естественно, в ее интересах изображать и сына «неспособным», «человеком дурного характера» и даже «безумным». И – как бы между прочим – еще и незаконным, не имеющим права претендовать на отцовский трон…

Для Екатерины все ее соперники – «дурно воспитанные и праздные»; люди, которые «заражены странными рассуждениями о делах, совсем до них не принадлежащих». Она была настоящим политиком; когда дело касалось престола и власти, для нее не существовало никаких чувств, даже материнских. И что еще ей оставалось делать, если по поводу ее воцарения французский посол в Санкт-Петербурге восклицал: «Что за зрелище для народа, когда он спокойно обдумает, с одной стороны, как внук Петра I был свергнут с престола и потом убит, с другой – как правнук царя Иоанна увязает в оковах, в то время как Ангальтская принцесса овладевает наследственной их короной, начиная цареубийством свое собственное царствование».

Все сказанное Екатериной в «Записках» было так или иначе повторено в мемуарах ее приближенных, и более близких, и более отдаленных. Вероятно, о Екатерине возможно сказать, что именно она положила начало жанру псевдомемуаров.

Уже в царствование Александра I, внука Екатерины, воспитанного ею и заложившего краеугольные камни в здание культа «великой императрицы», были написаны интересные и очень стилистически своеобразные воспоминания Андрея Тимофеевича Болотова «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков». Вот как тщательно воспроизводит Болотов все «концептуальные доводы», которые Екатерина всячески распространяла, готовя переворот:

«…около сего времени ропот на государя и негодование ко всем деяниям и поступкам его, которые чем далее, тем становились хуже, не только во всех знатных с часу на час увеличивалось, но начинало делаться уже почти и всенародным, и все, будучи крайне недовольными заключенным с пруссаками перемирием и жалея об ожидаемом потерянии Пруссии, также крайне негодуя на беспредельную приверженность государя к королю прусскому, на ненависть и презрение его к закону, а паче всего на крайнюю холодность, оказываемую государыне, его супруге, на слепую его любовь к Воронцовой, а паче всего на оказываемое отчасу более презрение ко всем русским и даваемое преимущество пред ними всем иностранцам, а особливо голштинцам, – отважились публично и без всякого опасения говорить, и судить, и рядить все дела и поступки государевы. О государыне же императрице, о которой носилась уже молва, что государь вознамеривается ее совсем отринуть и постричь в монастырь, сына же своего лишить наследства, изъявлять повсюду сожаление и явно ей благоприятствовать…»

Однако о готовящемся заговоре и о своей дружбе с Григорием Орловым Болотов пишет вот что:

«…дело сие и тогдашнее предприятие г. Орлова было такого рода, которого счастливый и отменно удачный успех не мог еще быть никак предвидим и считаться достоверным, то, напротив того, все сие отважное предприятие сопряжено было с явною и наивеличайшею опасностью, и всякому, воспринимающему в заговоре том соучастие, надлежало тогда, властно как на карту, становить не только все свое благоденствие, но и жизнь самую…

Нет! нет! Никогда бы и никак я на то не согласился, и как бы г. Орлов не стал меня уговаривать, но я верно бы его не послушался. А как бы скоро сие случилось, то подумайте, не подверг ли б я себя и самым сим превеликой опасности? Не вооружил ли б я всю их шайку на себя злобою? Не произвел ли б я во всех их опасение, чтоб я не донес на них государю и не подверг их всех опасности величайшей, и не могли ль бы они, для обеспечения себя от меня, предпринять против самого меня еще чего-нибудь злого и даже восхотеть сбыть меня с рук и с света?