Династия
Шрифт:
Он умолк и сидел, сгорбившись, опустив низко голову, ускоренно двигая плотно сжатыми челюстями.
К вечеру доктора подтвердили его мнение: припадок был падучий, несомненно.
Арсения Алексеевича утешали, предписывали давать Горе бром, бром и бром... Обещали, что припадок может больше не повториться или будет повторяться, но очень изредка. Арсений Алексеевич молчал, сумрачно сгорбившись, поникнув головою, и на лице его отражалось:
– - Я ко всему готов. Не приходит никогда одна беда, всегда несколько.
А вечером, перед ужином, он пришел к Марго и предложил ей:
– - Ты не знаешь, что с собой делать. Вот тебе цель жизни -- останься у меня. Вырасти моих детей.
Марго беспомощно открыла испуганные глаза.
– - Мне? Мне... остаться у тебя?
– - повторила она.-- Но... Но это же не подходит!
– - Почему?-- спросил Арсений, не понимая.-- Лучший исход, какой и для тебя, и для меня, и для детей моих можно придумать.
– - Но я сама скверно воспитана, Арсений! Как мне воспитывать твоих детей?
– - Тебе и не придется воспитывать. Для этого есть Артур. Но им и не нужна близкая женщина в доме... Представительница дома, хозяйка. Ты одна могла бы занять это место. Мне, как предводителю, должно жить более открыто. Принимать у себя... вообще, не так замкнуто. Я всегда понимал это. Да все не до того было. Ты -- в роли хозяйки здесь... чего приличней? Ты -- женщина умная, моя сестра родная... чего лучше? Измени лишь немного свои напускные манеры. А после... Здесь, в своем кругу, ты можешь встретить кого-нибудь порядочного, подходящего... Развод так облегчен теперь, а ты еще молода. Важнее всего, что тебе не придется компрометировать себя. Не будешь слоняться по свету какой-то бездомной бродягой. Извини меня, но эти женщины-одиночки... они всегда подозрительны. Будь она хоть святая из царствия небесного.
– - Благодарю за заботу обо мне,-- чуть иронически ответила Марго.-- Но я не боюсь показаться кому-нибудь бродягой. Наплевать, если и хуже подумают. Мне не страшно, хотя вообще... а, черт возьми! Большая это неприятность -- родиться женщиной. Да что поделаешь? Надо мужественно донести свой удел до могилы. И дотащу как-нибудь. А ни встречать никого, ни вступать в брак не хочу больше. У меня, знаешь, такие препротивные воспоминания обо всем этом. Никакого желания пережить их наново.
– - Тогда тем более для тебя важно иметь известное положение в обществе. Точку опоры в жизни. Иметь свой дом. И мой дом будет твоим.
– - Не могу я, Арсюша. Спасибо, большое спасибо. А не могу. Может, я -- эгоистка, бессердечная... дурная, черствая, бестолковая... но я не выдержу. Не в состоянии буду. Не выдержу ни за какие блага.
– - Не выдержишь? Чего же?
– - Прости меня, но... твоего режима, Арсений.
_______________
Осень торопилась наложить на все свой отпечаток. Грустно стало в Неповоевке. Агриппина Аркадьевна и Жюстина уже совещались об отъезде. Но неловко было уехать раньше панихид в девятый и двадцатый день со смерти Ксении Викторовны.
Дожди утихли. А осеннее разрушение продолжалось и при ярком солнце после едких утренних туманов. Уже сильно отдавала из-под низу желтизной пронизанная солнечным светом осина, зарумянились клены, зазолотились березы, начал отливать бронзой вяз.
Шло отлетное движение птиц. Горели на солнце красно-рыжие ягоды рябины; мягкие, черные кисти бузины клонились от тяжести, да, как весною, гудели пчелы над наново зацветшей резедой.
Слова Арсения Алексеевича: "Не приходит никогда одна беда, всегда несколько",-- оказались пророческими.
На девятый день по кончине Ксении опять все собрались в часовне. Не являлся лишь Павел. За ним пошел Вадим Алексеевич и застал Павла в его спальной мертвым. Он по ошибке,– - должно быть второпях,-- впрыснул себе в грудь вместо мышьяку что-то другое,-- как оказалось потом,-- яд кураре.
И лежал, вытянувшись, поперек широкого дивана у стенного шкафика с наркотиками.
Вся обстановка смерти говорила о случайности. Окна спальной были открыты, дверь незаперта. Сам Павел перед тем сбирался на панихиду. Умывался, брился, надел черный костюм, галстук, темные запонки. И шляпу, и пальто, и палку приготовил для выхода. Затем уже, очевидно впопыхах, расстегнул манишку на груди и сделал впрыскиванье, которое оказалось последним.
Лицо его было спокойное, неподвижно безразличное. Глаза -- широко открытые, ничего не отражающие. Но все же -- словно глубокая задумчивость омрачала его черты, и на застывших чертах этих лежал отсвет какой-то продуманно решенной, еще не вполне угасшей мысли.
Он сдержал слово.