Чтение онлайн

— Послушайте, я не хотел вас обидеть. Просто так получилось, что вы похожи — невероятно, безумно похожи на одну мою знакомую… Извините.

— Ничего. — Просто ответила она, ставя пустую чашку на поднос. — Я привыкла.

— Ну да. — Пробормотал Майк. — Конечно. Сколько с меня?

Она как будто удивилась.

— Этого достаточно? — Майк достал купюру, протянул.

— Конечно. — Она взяла деньги, с любопытством повертела в руках и положила на поднос. — Заходите к нам ещё.

— Спасибо. — Майк повернулся неловко, поймал падающий стул и поставил его на место. Не зная, что делать дальше, он вымученно улыбнулся, развёл руками и пошёл в темноту переулка, не оглядываясь. Его догнали слова:

— А ты так ничего и не написал мне…

Майк замер на месте, стремительно обернулся. Под деревом никого не было. Он метнулся обратно, уже понимая, что всё напрасно, и остановился на том самом месте, где только что стояла она. Казалось, запах духов ещё не развеялся в воздухе — она всегда выбирала горьковатые ароматы…

За полночь Майк ввалился в гостиницу. Прошёл мимо столика, на котором Глен оставил приготовленный ужин, заглянул за стойку. Нашёл несколько листов бумаги, пару карандашей и поднялся в комнату наверх. Отодвинул подсвечник, положил бумагу и присел на стул, задумавшись.

Сначала он долго смотрел куда-то за окно. Потом всё-таки взял карандаш, словно сомневаясь. Написал что-то. Тут же зачеркнул, следом написал другое. Уставился на свечу. Слова поначалу складывались с трудом, у него так всегда было. Майк горько усмехнулся, вспоминая серфингистов. Весь смысл заключается в том, чтобы удержаться на гребне; если зазевался — дожидайся следующей волны, если поспешил — будь готов к тому, что на тебя обрушится очень много солёной воды. Он встал, прошёлся по комнате, кривя губы. Некоторые половицы поскрипывали под ногами.

Свеча сгорела больше чем наполовину. Майк перевернул один лист, взялся за другой. Облака закрыли зелёную луну за окном, подкрадывался рассвет. Он чувствовал, что торопится, теряя суть, но остановиться уже не мог — плохо разборчивым почерком были исписаны два листа, он взялся за третий. Зашипел, угасая в расплавленном воске, фитиль, и Майк вздрогнул — стало не то чтобы темно, а как-то сумеречно, только контуры предметов были ещё различимы. Наугад, на ощупь, он нацарапал ещё несколько слов, собрал листки в стопку и, шаря впотьмах, добрался до постели. Немного посидел, закрыв глаза, и повалился набок, на благословенную подушку.

Глен мурлыкал что-то под нос, помешивая кофе. Делал он это странно — водил ложечкой в воздухе над медового цвета пенкой, и густой напиток бурлил, следуя его движениям. Глен услышал топот на лестнице, вздохнул и отложил ложечку. Вкатился Майк — в расстёгнутой рубахе, с покрасневшими глазами.

— Что это такое? Ты мне можешь объяснить? — Майк кричал, потрясая стопкой бумаги, от которой разлетались хлопья пепла. — Как это всё?!..

Глен ждал. Майк обессиленно махнул рукой, прошёл к окну, пинком отодвинул стул и упал на него, отвернувшись. Бумага рассыпалась по столу. Глен не спеша налил кофе в две большие глиняные чашки. Подумав, достал из-под стойки тёмную пузатую бутыль. Откинул полотенце с горячего противня, положил на тарелку несколько пирожков.

Майк беззвучно шевелил губами, уставившись в окно. Сейчас он больше всего походил на обиженного ребёнка и даже не повернулся, когда Глен поставил перед ним поднос и сел рядом.

— Майк. — Сказал Глен. — С твоим затылком трудно разговаривать.

Майк упрямо мотнул взъерошенной головой.

— Как знаешь, — вздохнул Глен. — как знаешь… Если, конечно, знаешь. Динокко — не обычное место, здесь иногда происходят вещи, которые удивляют даже меня. В одном можешь быть уверенным — город оказывает тебе услугу, настоящий смысл которой ты пока вряд ли можешь оценить. Здесь тебя хранят от неприятностей — в том числе и от тех, которые ты можешь невольно причинить другим.

Майк повёл плечом. Глен продолжал:

— Когда плачется сердцем, слёз обычно не видно. У мужчин просто краснеют сухие глаза, и взгляд становится жёстким… Некоторые пытаются излить невидимые слёзы на бумагу, и тогда здесь, в Динокко, это случается — бумага чернеет и съёживается, словно обожжённая кислотой. Лишь просочившись сквозь несколько листов, слова понемногу теряют гнев, и некоторые из них даже остаются запечатлёнными. Ты можешь удивиться, Майк, но лишь эти, дожившие до бумаги слова и объясняют всё, что ты хотел сказать на самом деле. Остальные, сгоревшие, никогда не увидят свет — и это настоящее благо! Ты ещё не знаешь, что написанное всегда — всегда! — означает созданное, и вслед за первой буквой открывается дверь в другой, никем ещё не виденный Мир. Изливая на бумагу обжигающую горечь, ты создаёшь Мир, выжженный дотла. Стараясь объяснить, как плохо было тебе, ты хочешь, чтобы было плохо другим, которые виновны только в том, что готовы пойти вслед за тобой по страницам. Не стоит вести их на пепелище.

Майк повернулся, и Глен увидел его беспомощные глаза. Майк буркнул что-то и уткнулся в чашку с кофе. Глен кивнул на разлетевшиеся по столу листки:

— Может, попробуешь ещё разок взглянуть?

Майк пожал плечами, что с одинаковым успехом можно было истолковать и как «да», и как «нет».

— Тогда можно мне? — Глен протянул руку. — Я, знаешь ли, любопытен.

Майк, кажется, не возражал, и Глен собрал бумагу в аккуратную стопку. Первый лист пушился пеплом, целым остался только край. Глен аккуратно отложил его в сторону. Вслед за первым листом лёг и второй, тёмный, словно выхваченный из огня — где-то внизу ещё виднелись закорючки, оставленные карандашом, но разобрать написанное уже было невозможно. Лишь на третьем обнаружились разборчивые слова, окружённые коричневыми пятнами. Глен хмыкнул и положил лист перед Майком. Единственное, что можно было разобрать из торопливой карандашной вязи, было оборванной в самом начале строчкой: «…истекает время оплывающей льдинкой, тают мгновенья, отведённые нам для того, чтобы успеть понять друг друга…» — и из-под горелого пятна: «…искал покоя».

— Возможно, ты с самого начала хотел написать именно это.

— Возможно. — Майк притих, смотрел на лежащий перед собой лист отрешённо. — Скорее всего, так и было. Ну что же, так даже лучше. Правда, гораздо лучше. Я так и не научился вычёркивать лишнее — всё время боялся, что вычеркну что-то важное.

— Как знать — может быть то, что кажется важным, и есть по-настоящему лишнее.

— Ага. — Майк похлопал себя по карманам, досадливо поморщился. — Ну да, сигареты кончились… Кстати — а как быть с утверждением, что рукописи не горят?

— Никак. Случается, что слова вновь появляются из пепла, я сам несколько раз был тому свидетелем. Некоторые даже проступают сквозь камень. Просто это… другие слова. Ты не хуже меня знаешь, что кое-какими нехитрыми заклинаниями можно отправить на смерть живого человека, и он с радостью бросится грудью на сталь — грудью, в которой сердце уже остановилось. Можно отправить не одного, а сотни, тысячи, миллионы. Они ещё будут дышать и двигаться, не подозревая, что уже мертвы — с той минуты, как яд заклинаний проник внутрь. Сделать это несложно, и слов для этого нужно не так уж много… Вот если, наоборот, ты попробуешь вдохнуть жизнь в умирающего, тебе придётся потрудиться всёрьёз — ложью можно добить, но нельзя вылечить.

— Значит, по-твоему, всё, что сгорело, было враньём? Что я всё это…

— Ну почему же. — Одна бровь Глена поднялась, лицо погрустнело. — Видимо, Динокко считает, что некоторым словам ещё не время и не место. Зато осталось главное — ведь ты в самом деле искал покоя, разве нет?

— Дипломат. — Поморщился Майк. — Пожалел. Ну и чёрт с тобой. Что там у тебя в бутылке?

— То же, что и всегда. — Глен улыбнулся. — То есть неизвестно что. Обычно зависит от того, кто её открывает.

Губы Майка против воли сложились в слабую улыбку больного.