Чтение онлайн

Постепенно Общеевропейское совещание из идеи превратилось в предложение Советского Союза. Вокруг него развернулась активная деятельность нашей дипломатии. В центральном аппарате эту проблему вел А. Г. Ковалев, который после моего возвращения в Москву стал все чаще привлекать меня к этой работе.

В июле 1973 года, когда в Хельсинки собрались министры иностранных дел государств — участников Совещания, я был в числе сопровождавших А. А. Громыко.

Задача этой встречи в Хельсинки состояла в принятии документа под названием «Заключительные рекомендации консультаций в Хельсинки», в обиходе Совещания названного по цвету его обложки Синей книгой. В Синей книге на трех десятках страниц были определены правила процедуры Совещания, исходившие из фундаментального принципа — решения принимаются на основе консенсуса, то есть при отсутствии какого бы то ни было возражения, высказываемого каким-либо государством-участником.

В этом документе было определено, что Совещание проводится в три этапа. Первый — сама встреча министров в Хельсинки. Второй, в Женеве — работа делегаций всех государств-участников над подготовкой проектов заключительных документов Совещания. Наконец, третий, заключительный этап был призван одобрить подготовительные проекты заключительных документов.

Синяя книга содержала своего рода план-задание, которым следовало руководствоваться при составлении проектов заключительных документов на втором этапе Совещания. Была названа и дата начала работы второго этапа — сентябрь 1973 года. Вместе с тем в ней ничего не говорилось ни о месте, ни о времени, ни — и это было, пожалуй, главным — об уровне проведения третьего, заключительного этапа Совещания, а этот этап мыслился как основной.

Это было не случайным. Все относящееся к третьему этапу было поставлено в зависимость от того, что будет наработано на втором, то есть какие по содержанию проекты документов будут во время этого этапа подготовлены. В случае успеха заключительный этап мог состояться при участии высших политических руководителей государств-участников. Стало быть, этот третий этап мог превратиться не просто в апофеоз многотрудных дипломатических усилий, но и открыть… тут фантазия даже в то время давала простор для самых смелых определений. Скажем: открыть новую страницу в отношениях между европейскими государствами или больше — положить начало новой эпохе в международной жизни, и не только в Европе. Точной дефиниции никто дать не мог, но ощущение, что свершиться может что-то неординарное, по настоящему крупное для будущего, было.

Однако все это — повторимся — лишь в случае удовлетворяющих всех результатов в подготовке проектов заключительных документов, и, стало быть, работа второго этапа приобретала решающее значение для успеха Совещания в целом.

Я к этому времени стал членом Коллегии и был включен в делегацию СССР, направлявшуюся в Женеву для подготовки проектов заключительных документов, которую возглавил А. Г. Ковалев. По неписаному, но прочно установившемуся правилу я был заместителем главы делегации. В моем непосредственном ведении находились гуманитарные проблемы — третья комиссия, или, как прочно вошло в терминологию Совещания, пресловутая «третья корзина».

Работа в Женеве затянулась. Это вызывало беспокойство в Москве. На самом верху. Импульсы оттуда передавались Министерству иностранных дел и затем во все более императивных формах докатывались до нашей делегации в Женеве.

По первоначальным наметкам в Москве, на подготовку документов могло уйти два, ну, пусть даже три месяца. Теперь месяцам потеряли счет, а конца-края баталиям нескольких сотен дипломатов, собравшихся в Женеве, нет и не видно.

Работа шла беспрецедентная. Образно говоря, тридцатью пятью (столько государств участвовало в Совещании) ручками сразу писались тексты, которые считались принятыми лишь тогда, когда никто не возражал даже против последней запятой, то есть на основании консенсуса. Но попробуй объяснить это в Москве, где Л. Брежнев все чаще задает вопрос: «Когда же?»

В июне 1975 г. к нам в Женеву специально заехал С. Червоненко. Он — посол во Франции, а главное, вхож к Л. Брежневу. Был в Москве. И здесь, в Женеве, на пути из Москвы к месту своей работы он по специальному заданию. Он ведет с А. Ковалевым и со мною продолжительную беседу, смысл которой в том, чтобы в дополнение ко всем другим письменным и устным указаниям передать пожелание Л. Брежнева по возможности скорее идти к окончанию встречи, заверить, что в Москве со вниманием будут относиться ко всем предложениям делегации о действиях, в том числе и через столицы, которые могли бы этому способствовать. Для нас это не новость, но тот факт, что перед нами личный эмиссар, делает картину настроений в Москве особенно рельефной.

Справедливости ради, следует отметить, что работа к тому времени, о котором идет речь, была проделана огромная. И, разумеется, не только делегациями. Совещанием занимались все дипломатические канцелярии и руководители участвовавших в нем государств.

Прежде всего был найден тот баланс интересов между Советским Союзом и странами Восточной Европы, с одной стороны, и странами Запада, с другой, который сообщил мощную силу взаимного тяготения, пружину этого уникального дипломатического раута: ни одна из сторон не хотела ни прекращать, ни покидать его, несмотря ни на какие сложности или кризисы, будь то в рамках Совещания или вне его. Суть этого баланса сводилась к достаточно простому уравнению. Если Восток стремился утвердить нерушимость границ, как они сложились после войны, то Запад, соглашаясь на это, ставил задачу прошить, пронизать эти границы за счет свободы в движении идей и контактов, транспарентности в военной сфере. Борьба на международной арене и в идеологической и в политической сферах, особенно с учетом того, что различие в социальных системах протагонистов сохранялось, призвана была в итоге переместиться в новую плоскость, приобрести новые формы, несомненным достоинством которых должен был стать отказ от применения силы.

Но одно дело принять правила игры в принципе, другое — определить конкретные параметры этого баланса. Тем более, что речь шла о больших и деликатных интересах многих государств, в частности Советского Союза. Борьба вокруг этого шла жестокая.

К концу июня была проделана большая часть работы по формулированию принципов взаимоотношений между государствами, раздела, который по праву был призван стать одним из китов Заключительного акта Совещания. Близилась к концу работа по третьей корзине, а это был еще один кит решений Совещания. Более того, эта, казалось бы, наиболее конфликтная комиссия первой завершила к 4 июля редактирование порученного ей раздела Заключительного акта. Сложнее обстояло дело с разработкой мер доверия и стабильности (речь шла о военной области и третьем ките ожидавшихся итогов Совещания), и вокруг этой проблемы все больше концентрировалось внимание и делегаций, и правительств.

Но помимо этих главных, силовых линий Совещания были и другие, которые имели специальное значение для какой-то группы государств, скажем, Кипра, Греции и Турции в связи с кипрской проблемой или Мальты в силу особенностей ее политики. Эти проблемы для большинства других участников были как бы маргинальными. В самых высоких канцеляриях сполна осознавали, что поставить одну или две запятые в формулировке принципа нерушимости границ — это, как говорится, две большие разницы. Права человека — это тоже важно. Что же до предложений Мальты, то они казались по меньшей мере экстравагантными, и от них хотелось просто отмахнуться, так же как и от каких-то там локальных ссор. Правильно ли это было?

Посмотрим…

К июню 1975 г. удалось в принципиальном плане решить и такой важный для исхода Совещания вопрос, как уровень представительства на третьем, заключительном его этапе.

Советский Союз с самого начала имел в виду, что финалом Совещания должна стать встреча руководителей участвовавших в нем государств. Не знаю, каковы были внутренние, скрытые от мира позиции на этот счет в других государствах. Но известно другое. Кто в дипломатических переговорах произносит первое слово, кто берет на себя инициативу предложить что-либо другим, а стало быть, обратиться к ним с просьбой сказать «да» его предложению, пусть даже не менее выгодному для них, чем ему самому, тот в глазах партнеров неизбежно становится просителем. И поскольку «это» для чего-то ему нужно, заявитель должен «заплатить» за согласие с ним. Так получилось и с советской идеей завершить Совещание на высшем уровне. Наши западные партнеры пустились в затяжные дипломатические маневры. Дескать, надо взвесить, стоит ли высоким лицам утруждать себя дополнительным перемещением. Прежде надо оценить результаты. В общем-то и в Москве мыслили примерно так же. Только под результатами на Западе, естественно, понимались прежде всего подвижки со стороны Советского Союза в тех вопросах, которым наши партнеры придавали особое значение. Эта тактика, а может быть, и больше, чем тактика, настолько увлекла делегации многих стран и дипломатические ведомства, руководившие ими, что стала напоминать азартную игру. Во всяком случае, к концу 1974 г. стало очевидным: ни на уровне делегаций, ни на уровне министров иностранных дел положительного решения нам не добиться.

Брешь в этой глухой стене удалось пробить с помощью Франции. Точнее, при содействии ее тогдашнего президента В. Жискар д’Эстена. Он раньше всех других западных лидеров увидел, что ставшие к концу 1974 г. достаточно ясными возможные политические итоги Совещания и их значимость для будущего неизмеримо важнее, чем какие-то отдельные дополнительные уступки со стороны Советского Союза, за которые продолжали вести яростный бой делегации западных стран в Женеве. В. Жискар д’Эстен склонялся к тому, чтобы прекратить торг с Москвой насчет уровня проведения третьего этапа Совещания, пойти навстречу Советскому Союзу в том, что этот этап должен быть проведен при участии руководителей государств-участников. В этом французский президент кардинально разошелся со своим собственным министром иностранных дел Ж. Сованьяргом, с Кэ д’Орсе в целом и, конечно, с французской делегацией на Совещании, увлекавшейся всякого рода тактическими увязками и комбинациями.