Чтение онлайн

В июле 1955 года в Женеве состоялась первая после войны встреча глав государств и правительств СССР, США, Франции и Англии. В мире с надеждой заговорили о «духе Женевы».

В феврале 1956 года пришел XX съезд КПСС. Секретный доклад Н. С. Хрущева. Сенсация мирового масштаба. Франция под глубочайшим впечатлением.

Принцип мирного сосуществования становится основой взаимоотношений Советского Союза со странами Запада. Огромный интерес в международном общественном мнении ко всему, что связано с нашей страной. Все это сказывалось на международных делах в целом, это требовало ускоренной перестройки деятельности советской дипломатической службы. С. Виноградов, принимавший, кстати, участие в Женевской встрече, хорошо чувствовал дуновение перемен. Во Францию он был назначен после смерти Сталина. Во главу угла своей деятельности он поставил улучшение советско-французских отношений и всячески нацеливал на это коллектив посольства. Мне такой подход импонировал и стал определяющим в моей работе.

Мы стали придавать все большее значение культурным отношениям с Францией, связям с общественностью. Раньше на эту сферу деятельности смотрели как на третьестепенную. Достаточно сказать, что никто из дипломатов в посольстве полностью свое время этой работе не отдавал. В середине 1955 года было произведено нововведение в структуре посольства. Прибывший в Париж новый советник В. И. Ерофеев практически целиком сконцентрировался на культурных связях. В условиях, когда в составе посольства было всего три советника, это было существенным изменением (попутно стоит отметить, что, став послом СССР во Франции в 1990 году, я нашел в посольстве 17 советников). В посольстве была создана культурная служба, и именно туда и определили меня, как только я стал сотрудником посольства. Признаюсь, это вызвало у меня поначалу самое глубокое огорчение. Еще бы! Одному из моих сотоварищей В. Рыбакову был доверен реферат по Алжиру; разгоравшаяся там война все больше заполняла политическую жизнь страны — только и разговоров, что о ней. Другой, М. Бусаров, преисполненный серьезности, рассуждал о будущем французской экономики. А меня вот бросили на какие-то культурные связи, что-то эфемерное, потому что их в общем-то по серьезному счету и не было. Все во мне протестовало и бродило, как это, видимо, происходит с молодым вином, только что розлитым по чанам для ферментации. Правда, еще один сокурсник, Ф. Иванов, вообще попал в протокольную службу, но какое утешение от беды товарища?

Культурных связей действительно не было или, если не преувеличивать, почти не было ни между Советским Союзом и Францией, ни у самого посольства. Вернее, не было как направления систематических усилий. Вместе с тем достаточно было только прикоснуться к этой области деятельности, чтобы обнаружить, насколько она интересна, увлекательна и благодатна. Уже несколько дней спустя после моего назначения я кружился, как белка в колесе. Знакомства с деятелями культуры нарастали как снежный ком. Среди них замелькали Луи Арагон, Эльза Триоле, Ив Монтан, Симона Синьоре, Серж Лифарь, Рене Клер, Андре Барсак, Маргарита Лонг, Мадлен Рено, Жан Луи Барро… Да разве всех перечислишь. Главное было в том, что эти люди не придавали такого значения должностям и титулам, как, скажем, в госаппарате Франции или дипкорпусе, и для установления контакта мне достаточно было визитной карточки с самым скромным указанием, что я из культурной службы посольства. Все же остальное вытекало из взаимных интересов, которые, как правило, находились с людьми из различных сфер культурной жизни Франции. Стремление деятелей культуры, представителей интеллигенции двух стран к общению друг с другом, жажда встреч, интерес к выставкам, гастролям были огромны. Я окунулся в море всякого рода инициатив, предложений, проектов, старался поддержать все мало-мальски интересное, высечь искру из всего, что было способно дать запал добрым делам. Москва, в свою очередь, становилась все более восприимчивой, откликалась на все большее число предложений. В Париже частыми гостями стали наши лучшие артистические коллективы, прославленные исполнители, деятели театра, кино.

Разве не почетным было оказаться рядом с таким, например, блестящим человеком, как Николай Черкасов, и тем более помочь ему в качестве переводчика. Он приехал во Францию с первой делегацией наших кинематографистов, выступал больше других на встречах с французами. Красноречие порой несло его, как на крыльях. Забывая, что говорит перед французской аудиторией, он останавливался лишь тогда, когда последним взмахом руки завершал всю речь целиком. И тогда… тогда надо было, надеясь только на память, всю эту речь донести до зала уже по-французски, и получался уже не перевод, а едва ли не соревнование, и как тут не вспомнить, как однажды аплодисменты сорвал в таких обстоятельствах не только Н. Черкасов, но и я, как переводчик.

Не обходилось, конечно, без поучительных ситуаций. Как-то вместе с В. Ерофеевым мы приняли в посольстве крупного французского кинорежиссера, заканчивавшего работу над фильмом «Если бы парни всей земли». Он подробно рассказал нам содержание этой ленты — суть была проста и благородна: в тогдашнее напряженное для международных дел время люди разных стран и противоборствующих миров, получив сигнал о смертельной опасности, нависшей над одним из жителей планеты, совместными усилиями, перешагивая через пространства и границы, через политические режимы и разность идеологий, спасают ему жизнь. Кинорежиссер предлагал организовать показ фильма во всех странах, где разворачивалось его действие. Помню, что СССР, Франция и США там были точно. Более того, чтобы усилить эффект солидарности, он считал важным, чтобы премьера фильма состоялась не только в один и тот же день, но и в тот же час и в Москве, и в Париже, и в Нью-Йорке (может быть, и еще где-то, но для данного рассказа это не суть важно). Мы с В. Ерофеевым загорелись этим предложением. Нам оно казалось настолько бесспорным, что я лишь досадовал, что не смог сам додуматься до чего-либо похожего (молодому хочется быть сразу и работником посольства, и кинорежиссером, и еще, и еще кем-то…).

Мы подготовили соответствующие предложения в Москву. Их В. Ерофеев должен был докладывать послу. Для того, чтобы читателю был понятен небольшой эпизод в рамках этой истории, о котором я хочу рассказать ниже, следует иметь в виду, что уже через несколько месяцев после своего появления наша небольшая служба — служба культуры — сумела разворошить такой муравейник дел, к тому же зачастую результативных, заметных, красивых, что снисходительные улыбки в отношении нас постепенно сошли с лиц наших коллег по посольству; на смену им стали появляться интерес, а то и заинтересованность в паре билетиков, пусть даже и не на премьеру. Родилась, наконец, и верная спутница успеха — зависть, к тому же не всегда белого цвета. Так вот однажды, когда я, как обычно, поджидал во дворе посольства на улице де Гренель, кто бы меня, «безлошадного», подхватил в свою машину на обед (жил я на улице Женераль Апер, у Булонского леса), передо мною резко затормозил пятнадцатисильный «ситроен» (французы с гордостью утверждали, что такие мощные машины даже американская дорожная полиция предпочитала в то время всем остальным маркам мира) и тот самый политический советник А. Аникин, с которым мы уже встречались в этих записках в Москве, — он был вторым по положению человеком в посольстве — распахнул дверцу, приветливо приглашая занять место рядом с ним. Снисходительным тоном он завел разговор о делах нашей службы, сочувственно подбрасывая мысль о том, что я, конечно, достоин лучшей участи и место мое в политгруппе. Но я уже «подрос» и так не считал, особенно глядя на В. Рыбакова, которого не стало видно из-за горы газетных вырезок на столе по алжирской тематике, или на М. Бусарова, которому все никак не удавалось добыть такую статистику, которая ясно и просто объясняла бы, какое же экономическое будущее ждет Францию. Я мягко отводил посулы собеседника, когда он вдруг заговорил о фильме «Если бы парни…», о том самом, которым я занимался. Я удивился, что он знает об этом, и, может быть, еще больше тому, что придает этому значение, но чистосердечно с энтузиазмом ответил на все его вопросы.

— Ну да, — услышал я в ответ. — У режиссера тут, конечно, своя корысть. Ему бы славы побольше. Все у них здесь так, такое уж общество, — посетовал А. Аникин.

Меня это задело, и я пустился доказывать, что дело-то хорошее. При чем тут корысть, общество… Но мы уже въехали в подворотню нашего дома. Поблагодарив за услугу, я забыл о разговоре раньше, чем взялся за тарелку супа. Забыть-то забыл, только через пару дней озабоченный В. Ерофеев пригласил меня для доверительной беседы. Отношения с ним у меня были искренними, и, видимо, поэтому он счел возможным поинтересоваться моим разговором с А. Аникиным о «Парнях». Я рассказал.

Тогда мой собеседник пояснил, что А. Аникин, оказывается, взялся настраивать посла против фильма и всего, что задумывалось вокруг него, подводя под весь проект идеологическую мину. Дескать, надо быть поразборчивее с буржуазной культурой, замыслы с «Парнями» остановить, а культурную группу приструнить. Посол оказался, к счастью, на нашей стороне. Более того, он-то и шепнул В. Ерофееву: надо, мол, потоньше вести дела.

Ба!!!

Предложение в Москву ушло и было принято. В тщательно выбранный с учетом часовых поясов момент на экранах в Москве, Париже, Нью-Йорке, и еще, и еще где-то, на разных языках одновременно засветились слова «Если бы парни всей земли». Звучал призыв к тому, чтобы люди стали ближе друг к другу! Ну а мне? Мне стало ясно, почему дипломату (сам-то я, как говорится, никак не был волшебником, я только учился) следует держать язык за зубами до тех пор… до тех пор, пока не наступает момент, когда не открыть рот уже нельзя.

В конце 1955 года видавший виды Париж, Париж, пресыщенный всем лучшим, что создавала культура самых разных стран, этот Париж был ошеломлен триумфом Ансамбля Игоря Моисеева. Парижане, до предела заполнявшие престижный концертный зал французской столицы во Дворце Шайо, замирали перед торжественным великолепием «Партизанской баллады», взрывались аплодисментами задолго до конца огненного «Жока», громко смеялись, обнаружив, как провели их нанайские мальчики. Париж рукоплескал, гастроли были продлены, слава Игоря Моисеева начала свой марш по миру.

Я курировал все пребывание ансамбля с начала до конца. Кстати, не так давно Игорь Александрович с его супругой Ирой — в те времена, о которых вдет речь, блестящей солисткой — пригласили нас с женой в зал Чайковского посмотреть новые свои постановки. Мы были поражены, насколько молод этот человек в своем творчестве в свои девяносто лет. Мы встречались с ним много раз за долгие, оставшиеся позади годы, и в Мадриде, и в Соединенных Штатах. Здесь, в Москве, они принимали нас, как родных. Вспомнили мы с Игорем Александровичем и нашу совместную и любопытную — особенно для меня — парижскую эпопею. Будучи человеком свободомыслящим и больших творческих исканий, он тогда обратился к послу с дерзкой просьбой — разрешить ему посетить самые разные парижские спектакли, особенно те, где танцуют. По причинам и интересам профессиональным. Конечно, речь не шла о Парижской опере. Для ее посещения разрешения посла не требовалось. Дело в том, что в категорию танцующих заведений попадали «Фоли бержер», «Лидо», «Казино де Пари». Ну, да что тут перечислять все места в Париже на левом и правом берегах Сены, где танцуют… Быть может, сегодня читатель, особенно из тех, кто только что вернулся из Парижа, пересчитав там все артистические достопримечательности, улыбнется, читая эти строки, и спросит: при чем тут посол, разрешение и что это за порядок? Увы, времена были другими, а согласие С. Виноградова с тем, чтобы И. Моисеев ходил куда он захочет и сколько ему вздумается, было проявлением известной смелости с его стороны. А тут еще Игорь Александрович попросил, чтобы его в этой Одиссее повсюду сопровождал я (кстати, это был неплохой показатель того, что мы подружились: ведь тогда это в чем-то было похоже на совместный поход в разведку). И на это тоже С. Виноградов согласился. Таким образом, я на вполне законных основаниях проник за черту оседлости для всех совкомандированных, что не могло не наложить отпечаток на мои взаимоотношения со сверстниками, которых захлестывали волны зависти. Так продолжалось, по крайней мере, до тех пор, пока они так или иначе не проникли во все эти заведения сами.

Но было еще одно последствие успеха Ансамбля. Когда в Москве подсчитали полученные от турне доходы, то выяснилось, что они никак не соразмерны сборам. Возник и более широкий вопрос: достаточно ли внимания уделяется экономической стороне гастролей наших артистов, а заодно и условиям их пребывания за рубежом, качеству гостиниц, где их размещают, питанию, организации досуга? В Париже практически все гастроли организовывались через Парижское литературно-артистическое агентство. Руководили им близкий к Французской компартии ученый и писатель Жорж Сория и один из видных импресарио международного класса Ф. Ламброзо. Дело свое они знали хорошо, но и деньги, естественно, считать умели. Во всяком случае, возникла мысль не замыкаться только на этом агентстве при переговорах о поездках советских художественных коллективов и артистов во Францию, а решать эти вопросы на основе состязательности нескольких импресарио. Казалось бы, чего проще, но хорошую идею надо было еще суметь осуществить. Посольство коммерческих переговоров, разумеется, никогда не вело, но в принципиальном плане намерение поддержало. Вскоре представился и случай опробовать проект на практике: в Париж приехал руководитель подразделения Министерства культуры, занимавшегося цирковым искусством в стране, по фамилии Бардиан, для подготовки первых гастролей во Франции Московского цирка. Он устроил своего рода аукцион вокруг нашего коллектива, чем ввел в полное замешательство Ж. Сория и Ф. Ламброзо, привыкших действовать монопольно. Их он тоже не отсекал. Они долго участвовали в борьбе, будучи вынужденными повышать ставки перед лицом появившихся конкурентов, но в конце концов на финише вышли из игры, отступив перед более щедрым предложением одного малоизвестного импресарио, которому Бардиан и отдал предпочтение. Казалось бы — полный успех. Ан нет! Накануне прилета наших артистов мы вдруг обнаружили, что на Зимнем велодроме Парижа, где должны были проходить выступления, ничего для этих гастролей не готово. На руках у импресарио-победителя прекрасно оформленный контракт с руководством велодрома. В случае неприятностей он мог бы рассчитывать даже выиграть судебный иск, но, увы, премьера под угрозой срыва, и сил у него выправить положение в остающиеся часы явно нет. Ситуация критическая. На велодроме требуется проделать большую подготовительную работу. Куда пойти? К кому обратиться? К рабочему классу! А если выражаться проще — к работникам зимнего велодрома. Как это сделать? Во имя советско-французской дружбы и высоких идеалов интернационализма нам помогли работники ЦК ФКП. Кипит работа день и ночь, и в вечер премьеры наши артисты были в восторге и от помещения, и от его оборудования. А Париж с первого же представления открыл для себя и мира новую звезду циркового искусства — неподражаемого клоуна Олега Попова. Что же касается организаторов гастролей, то все они и в Москве, и в Париже получили немало пищи для размышлений насчет того, как им действовать в дальнейшем.