Чтение онлайн

Но все же в изгнании Курбский куда больше прославился как писатель. Самым известным его произведением стала «История о великом князе Московском». В ней автор пытается объяснить, каким образом «прежде добрый и нарочитый» царь превратился «в новоявленного зверя». Основная мысль «Истории...» заключается в том, что самодержец должен править государством не единолично, а с помощью добрых советников, то есть совместно с Боярской думой при совете с Земским собором «из всенародных человек».

С гуманистических позиций образованный русский князь критикует беззаконие и произвол царя, воевод, «судей неправедных», приказных людей. Он считает, что прочно лишь государство, основанное на законе, который чтут все, начиная с монарха.

По словам книговеда и историка М.В. Кукушкиной, Андрей Михайлович Курбский, этот интеллигент-одиночка, предпринял отчаянную попытку борьбы с бесправием и жестокостью.

Обвинения Грозного, изложенные в первом послании князя Курбского, поэтически и очень близко к тексту пересказал А.Н. Толстой в балладе «Василий Шибанов»:

Как публицист Андрей Курбский продолжает традиции своего учителя святогорца Максима Грека, который настоятельно советовал писать так, чтобы «в кратких словесах много разум замыкающе», то есть писать кратко и содержательно. Курбский прекрасно справился с такой задачей.

Автор «Истории...» обнаруживает прекрасное знание Библии и древних славянских книг. Упрекая Ивана IV в самовластии и отказе от традиционных форм правления совместно с Боярской думой, Курбский напоминает о Давиде, царе Иудеи и его внуке Ровоаме. Они не захотели прислушиваться к мнению старейших советников, что и послужило причиной многих бед в государстве. Писатель-публицист приводит пример из книги пророка Даниила о трех отроках, сохранивших верность вере своих отцов, использует первое послание Павла к солунянам: заимствует из Псалтыри образ оленя, стремящегося утолить свою жажду от источника; приводит цитату из Притч Соломоновых о жестокости царя: «Мудрый жалеет душу скотов своих, а глупый их бьет без пощады».

Хорошо знал Курбский и античную мифологию. К примеру, обличая лютую жестокость Ивана Грозного и его ближайших приспешников, Курбский сравнивает их с Кроносом — титаном, отцом Зевса, который, чтобы спастись от судьбы, живьем проглатывал своих детей.

Практически все авторы, описывавшие жизнь Курбского в русской Литве, поражаются энциклопедичности его знаний. Так, Е.Л. Немировский писал: «В своем имении Миляновичи Курбский собрал большую библиотеку латинских, греческих, славянских и польских книг. «Аз же те токмо Великого Василия всю книгу купих, — писал он ученику старца Артемия Марку Сырыгозину, — но иных некоторых учителей наших: все оперы книги Иоанна Златоуставы, Григория Богослова, Кирилла Александрийского, Иоанна Дамаскина и кронику неякую ново з грецка на латынске переложенную, зело потребную и премудрую...» Князь составил каталог своей библиотеки и послал его Сарыгозину, прося рекомендовать ему, какими еще книгами следовало пополнить собрание.

Были в библиотеке Курбского философские и естественнонаучные труды классиков античной литературы. В предисловии к переведенному им сборнику произведений Иоанна Златоуста, которому он дал название «Новый Маргарит», князь сообщил, что он «разумы высочайших древних мужей прохождах... прочитах рассмотрях физические (физика есть книга Аристотельская, коя в себе замыкает прирожденную або естественную философию и есть зело премудра) и обучахся и навыках еттических (также и этика, десять книг Аристотельски...)». Знал Курбский и злободневную в ту пору литературу реформационного движения — «Меленктона Филиппа и Лютора Мартина, и учеников его Цвинглияна, Кальвина и протчих». Ко всем этим сочинениям, как и к писаниям русских и польских «еретиков», князь относился отрицательно. Известна была ему и славянская рукописная и печатная традиция, в частности издания Франциска Скорины. «Книги обретаются в земли нашей Ветхаго и Новаго Завета и пророчески вси, — писал он старцу Васьяну, — а перевод Скорины Полотского, переведены не в даних летех, аки лет 50 или мало с сим».

С членами культурно-просветительских (православных. — А.Ш.) кружков белорусско-литовских и волынских магнатов князь Андрей Курбский постоянно переписывался; возможно, через него князь Константин Острожский и другие магнаты поддерживали связь с Артемием, жившим в Слуцке. География связей Курбского была широкой: он писал старцу Васьяну в Печерский монастырь и другу Ивана Федорова Семену Седляру во Львов, виленскому патрицию Кузьме Мамоничу, финансировавшему типографию Петра Мстиславца, и волынскому магнату Чапличу. Князю Константину Острожскому Курбский посылал свои переводы; при этом не обходилось без недоразумений. Так, перевод «Слов» Иоанна Златоуста Острожский дал перевести на польский язык («на польщизну приложите дал»). Курбский был возмущен. «Верь ми, ваша милость, — писал он Острожскому, — есть ли бы и не мало ученых сошлося, словенса языка кланяюще чины граматически при прелагающие в польскую барбарию, изложите текст в текст не возмогут». Защита А.М. Курбским славянского языка от проникновения «польской барбарии», которую украинские магнаты в быту предпочитали родному языку, может быть оценена только положительно. Деятельность эта объективно способствовала распространению изданий Ивана Федорова» [232] .

Кстати, стоит сказать пару слов о нашем первопечатнике Иване Федорове. Он вместе с другим печатником Петром Мстиславцем бежал из Москвы в Литву почти одновременно с Андреем Курбским — в 1565 г. [233] О причинах бегства Иван Федоров довольно туманно рассказал в послесловии к Апостолу 1574 г.: «...в Москве нашлись люди, которые захотели «благое в зло превратите и божие дело вконець погубите», на первопечатников «зависти ради многия ереси оумышляли»» [234] .

Заметно, что Иван Федоров не хочет открыто обличать московского самодержца. Но можно ли поверить, что первопечатники бежали из Москвы из-за происков каких-то третьестепенных лиц, будучи под покровительством царя? Федоров и Мстиславец бежали по той же причине, что и Курбский, спасаясь от расправы Ивана Страшного.

Встречались ли в Литве Курбский и Федоров? Документальных свидетельств об этом не сохранилось. Однако с учетом их длительной литературной и просветительной деятельности они попросту не могли не встречаться. Я уж не говорю, что интеллигентная прослойка в русской Литве была очень тонка. Кстати, тот же Немировский утверждает, что «Курбский и Иван Федоров знали друг друга еще в Москве... Не исключено, что именно Курбский рекомендовал князю Острожскому пригласить к себе Ивана Федорова. Он принимал определенное участие и в подготовке к печати Острожской Библии» [235] .

И Курбский, и Федоров все силы отдавали борьбе в защиту православия от католической экспансии. Любопытно, что бежали они из Московии одновременно и умерли в Литве почти одновременно: Иван Федоров скончался 5(15) декабря 1583 г. в Львове, а Андрей Курбский на 7 месяцев раньше — в своем имении под Ковелем.

Похоронили князя Ковельского в православном монастыре святой Троицы в Вербке. Где сейчас находятся останки Андрея Курбского-Ярославского-Ковельского [236] , неизвестно. Боюсь, что это государственная тайна Российской Федерации. Во всяком случае, когда в 1996 г. редактор областной газеты «Волынь» — талантливый, но безвременно ушедший из жизни публицист Поликарп Шафета — опубликовал в своей газете цикл статей о жизни Курбского на Волыни, он получил от жителя Ковеля ветерана Второй мировой войны Степана Гребенчука письмо. Преклонного возраста человек поведал редактору, что в конце войны он воевал в тех частях, которые в 1944 г. освобождали Ковель, где и подружился с солдатом, освобождавшим островок на речке Турия и Вербскую церковь.

Где-то в конце 1950-х гг., — писал Гребенчук, — его пригласила к себе третий секретарь Ковельского горкома партии Валентина Семикина. Разговор шел о проблемах финансирования культуры, когда в кабинет вошел мужчина, с порога заявивший: «Я представляю группу, которая приехала из одного из музеев Москвы, чтобы откопать гроб князя Курбского и забрать его в столицу». Неизвестный подал начальнице служебное письмо, на котором стояла гербовая печать. Секретарь горкома быстро прочитала его и, вероятно, будучи уже проинформированной о приезде этих людей заранее, наложила резолюцию.

Через несколько дней знакомый милиционер, который дежурил при раскопках возле церкви, рассказал Гребенчуку, что у московских гостей была схема-карта с местом захоронения князя Курбского. Они его быстро «вычислили», откопали два белых металлических гроба («вероятно серебряных», — сказал милиционер), погрузили на грузовик и, накрыв брезентом, спешно уехали.

Не верить этой версии нет оснований. С 1917 г. наши спецслужбы не только убивают людей, но старательно прячут трупы — Николая II и его семьи, Гитлера, защитников Белого дома в 1993 г., президента Чечни Масхадова и др. Так что вполне вероятно, что материалы о перезахоронении Андрея Курбского могут лежать где-нибудь в архивах ФСБ.