Чтение онлайн

Когда в конце 1822 года посланцы кортесов наконец прибыли в испанскую Америку, выяснилось, что они не имели полномочий для переговоров о мире. Мадрид предлагал заключить только соглашение о новом перемирии на 16 месяцев. В течение этого срока предполагалось начать переговоры об установлении мира. Боливар считал необходимым использовать и этот шанс. [464] В частности, он выдвинул компромиссное предложение: заключить перемирие сроком на 20 лет. Восстановление французскими интервентами абсолютной монархии в Испании сорвало переговоры.

Последний период правления Фердинанда VII (1823–1833 гг.) вошел в историю под названием «черного десятилетия». Разгул реакции достиг апогея. Сам король все больше погружался в трясину дворцовых интриг, а государственные дела вершила камарилья. Фердинанд VII отклонил последнюю попытку европейских держав сыграть роль посредников (переговоры 1823–1825 гг.). Он не хотел и слышать об уступках испанской Америке. Фердинанду VII приписывали такое изречение, сказанное в назидание министрам правительства: «Я готов отрубить свою руку, если она поднимется утвердить признание независимости колоний». В королевском дворце строились химерические планы реконкисты испано-американских стран. На Кубе колониальные власти по указанию Мадрида вели интенсивную подготовку военных экспедиций на континент.

Боливар внимательно следил за происками мадридского двора. Их нельзя было упускать из виду. В мае 1826 года Освободитель сообщил генералу Г. Фуэнте о том, что, по поступившим сведениям, на Кубе «продолжается концентрация испанских войск и военных кораблей с несомненной целью вторжения в Колумбию», и советовал ему быть начеку: «Что о нас будут говорить, если мы позволим испанской экспедиции застать нас врасплох?». [465] Опасения Боливара не были беспочвенными. Позднее испанцы предприняли попытку вторгнуться с Кубы на территорию Мексики, но были быстро разгромлены.

Для укрепления единого фронта испано-американских государств против Фердинанда VII Освободитель предложил обсудить «испанский вопрос» на Панамском конгрессе. В случае успеха освободительной экспедиции на Кубу и Пуэрто-Рико он считал возможным предпринять попытку помочь братскому испанскому народу сбросить со своих плеч тирана, то есть направить освободительную экспедицию в Испанию. Единодушное одобрение такого плана Панамским конгрессом, надеялся Боливар, заставит Фердинанда VII пойти на мирные переговоры. Гуаль открыто заявлял в Панаме, что следует до такой степени напугать Мадрид, чтобы король сам запросил мира. [466] В то же время Боливар отрицательно относился к обсуждавшимся неофициальным предложениям выкупить у Испании признание независимости молодых государств за 200 млн. золотых песо. «За такие огромные деньги можно завоевать всю державу Бурбонов, — говорил Освободитель. — Патриоты оплатили свою свободу пролитой кровью, и они не должны платить выкуп королю». [467]

Намерение дипломатии Боливара оказать давление на Мадрид не означало отказа от проекта освободительной экспедиции в Испанию. Собрать многотысячную армию и перебросить ее через океан испано-американским государствам, разоренным длительной войной, вряд ли было по силам. Но снарядить небольшую экспедицию «солдат свободы» наподобие той, которая в свое время отплыла из Гаити в Венесуэлу, и направить ее к берегам Испании, чтобы поднять народ этой страны на борьбу, было вполне возможно и отвечало традициям патриотов. Разброд среди государств региона после Панамского конгресса и нарастание внутренних трудностей не позволили приступить к реализации этих планов.

Окончательный разгром испанской королевской армии на плато Аякучо Боливар считал прологом к мирным переговорам с Мадридом. В письме к Каннингу в январе 1827 года он выражал надежду, что «окончание войны с Испанией принесет мир Америке». [468] Но Освободителю не суждено было дожить до этого часа. Только в 1836 году, три года спустя после кончины Фердинанда, испанские кортесы одобрили решение о начале переговоров с испано-американскими государствами с целью заключения договоров о мире и дружбе. Эти переговоры были трудными и долгими. Первой добилась признания Мадридом своей независимости Мексика (1836 г.), последним — Гондурас (1894 г.).

Боливар вернулся в Боготу в ноябре 1826 года после пятилетнего отсутствия. В манифесте к населению республики он извещал граждан о взятии на себя всей полноты президентской власти. Как быстро пролетели эти годы на отдаленном театре военных действий и за созидательным трудом по государственному строительству в Перу и Боливии! Как много изменилось за это время в дорогой его сердцу Великой Колумбии! Нет, не случайно Сантандер и другие близкие соратники слали ему в Лиму тревожные письма и призывы скорее возвратиться домой. Страна быстро вползала в глубокий кризис.

Уже отгремели торжественные салюты по случаю победы над Испанией, и во всей своей неотвратимости встал вопрос: куда идти дальше? Для Боливара не существовало двух мнений на этот счет: «Наш выбор сделан, и отступление означает слабость и гибель для нас всех. Мы должны победить, следуя по пути революции и только этим путем». [469] От этого кредо Освободитель не собирался отступать, столкнувшись с новыми сложными проблемами в условиях перехода Великой Колумбии от войны к миру. Предстояло действовать при невероятном нагромождении неблагоприятных обстоятельств.

Из всех испано-американских стран Великая Колумбия внесла самый весомый вклад в разгром колонизаторов, но и понесла, пожалуй, самые большие потери. При численности населения в 3,5 млн. она потеряла только убитыми около 600 тыс. А сколько осталось покалеченных и инвалидов? Огромность этих потерь можно осознать, если сравнить с потерями Франции за двадцатилетнюю эпоху наполеоновских войн — 1,2 млн. из общего числа жителей в 30 млн. [470]

Длительная война подорвала хозяйство Великой Колумбии: разоренные города, заброшенные плантации, почти замершая торговля. Более дешевые изделия «мастерской мира», а также США и Франции, наводнившие внутренний рынок, обрекали на банкротство ремесленников и других местных производителей. Жесточайшая нужда воцарилась в пострадавших сельских районах и бедняцких кварталах городов. Правительственная казна была пуста. Хроническая нехватка финансовых средств подрывала эффективность государственных мероприятий. В народных массах, остававшихся неграмотными и бесправными, зрел неосознанный стихийный протест — благодатная почва для разного рода демагогов и любителей разжечь националистические страсти.

Обстановка в стране накалялась также в связи с поляризацией политических сил. Размежевание началось на следующий день после победы над Испанией. Образно и глубоко выразил Пабло Неруда социальную драму Великой Колумбии и других молодых государств региона: «Еще не свернуты знамена, еще солдаты не уснули, свобода вдруг переоделась и собственностью обернулась». [471]

Между новым правящим классом и радикальным крылом патриотов возник острый антагонизм. Латифундистская олигархия, креольская аристократия, крупные торговцы и нувориши, чиновничья бюрократия уже больше не нуждались в таких деятелях, как Боливар, людях строгих правил, гражданской доблести, бескорыстной преданности высоким идеалам. Эти круги хотели пользоваться всеми благами независимости только для себя и без всяких помех. Социальное реформаторство Освободителя противоречило их практическому здравому смыслу крупных собственников. Им не было никакого дела до народного блага. Военный диктатор — каудильо, способный держать трудовой люд в узде, представлялся для них идеальным правителем. Стремления таких каудильо создать свои вотчины порождали сепаратистские настроения и центробежные тенденции в различных провинциях большого государства.

Боливар с горечью видел, что лагерь патриотов, еще недавно сплоченный исторической задачей национального освобождения, оказался расколотым на враждующие группировки. Этот процесс захватил и освободительную армию, которая в то время являлась наиболее организованным патриотическим институтом, опиравшимся на народную поддержку. Массы военных, увольняемых из армии в силу финансовых трудностей, оказывались без средств к существованию и распродавали за бесценок полученные за службу земельные участки, а разбогатевшие и удачливые высшие офицеры с замашками каудильо переходили на службу к новым хозяевам жизни. Еще вчера все они были товарищами по оружию и вместе делили тяготы походной жизни, а сегодня оказывались на разных ступенях социальной лестницы.