Чтение онлайн

Макиавелли презрительно скривился при упоминании его имени. Зато на устах Макслотера мелькнула улыбка. Этот субъект говорил дельные вещи. К тому же он глубоко изучил классические труды Макиавелли. При таких воззрениях этот боров, очевидно, является сторонником политики «с позиции силы»?

— Совершенно верно. Только сильных любят друзья и только сильных уважают враги. С доисторических времен докатился до нас клич: горе безоружным! Нужно вооружаться. Любой ценой, любыми путями, даже если это будет стоить нам отказа от всего того, что называется цивилизованной жизнью.

— Как видим, монсиньор, вас в пацифизме не обвинишь, — прокомментировал с удовлетворением Тьер, все еще находившийся под впечатлением от допроса Виктора Гюго.

— Я не верю ни в полезность, ни в возможность вечного мира. Поэтому я отвергаю пацифизм, который скрывает в себе отказ от борьбы и от самопожертвования. Только война доводит до предела напряжение человеческой энергии и накладывает печать благородства на народы, которые не боятся её.

— Простите, сэр, — с уважением произнес Макслотер, — мне не удалось расслышать ваше имя.

— Меня зовут Бенито Муссолини.

Бог ты мой! Как он мог не узнать эту выдающуюся историческую личность…

— Дорогой Бенито! — едва не вскричал американец. — Место в этом мире, а если пожелаете, и во Вселенском департаменте расследований забронировано за вами навечно.

СЛЕДУЮЩИМ разбирали дело Томаса Джефферсона, на которого в департамент расследований поступило убийственное досье из Кружка американских президентов. Коллеги Джефферсона, категорически отрекшиеся от него, просили Макслотера обратить особое внимание на подрывное высказывание бывшего президента, заявившего: «Россия — наш самый сердечный друг среди всех государств на Земле». В сопроводительном письме выражалась уверенность, что автор Декларации независимости был русским агентом, поскольку истинный американский патриот не мог додуматься до того, чтобы собственноручно написать в Петербург: «Я с огромным удовольствием вижу расширяющуюся торговлю между нашими двумя странами. Ваш флаг найдет в наших гаванях гостеприимство, свободу и покровительство, а ваши подданные будут пользоваться всеми привилегиями наиболее благоприятствуемой нации».

Процитированные высказывания не оставляли сомнений в политических убеждениях бывшего президента. Не меньшее возмущение членов комиссии, по делам иммигрантов вызвала его речь, в которой он выступил в поддержку социальных революций и международного терроризма:

— Когда какая-либо форма правления становится губительной, вредной для интересов народа, то народ вправе изменить или уничтожить ее и установить новое правительство, основав его на таких принципах и организуя власть в такой форме, которые будут им сочтены за наиболее пригодные для осуществления его безопасности и счастья.

Торквемада пытался заставить Джефферсона отречься от столь крамольных слов, но американский президент не хотел об этом и слышать.

— Древо свободы, — заявил он, — должно время от времени освежаться кровью патриотов и тиранов —. такова его естественная питательная среда.

От этих слов у Макслотера, зримо представившего себе собственную экзекуцию, зашевелились волосы на голове.

— Побойтесь бога! — просипел он, неожиданно для самого себя вспомнив о всевышнем.

— Восстание против тиранов — это и есть повиновение богу, — отпарировал президент и продолжил: — Мы считаем следующие истины самоочевидными: что все люди созданы равными, что создатель наделил их определенными неотъемлемыми правами, что таковыми являются права на жизнь, свободу и стремление' к счастью.

— На что вы намекаете, Том? Может быть, на то, что нам не следовало соваться во Вьетнам, Ливан, Гренаду? — Макслотер привстал, словно готовясь броситься на стоявшего перед ним третьего по счету американского президента, повинного, по-видимому, только в том, что он процитировал составленную им Декларацию независимости — основополагающий документ суверенных Соединенных Штатов Америки.

Джефферсон не заставил себя ждать с ответом.

— Если существует один — принцип, который нужно внедрить в сознание американцев глубже, чем какой-либо другой, — пояснил он свою мысль, — то он состоит в том, что мы не можем иметь ничего общего с завоевателями.

Вытянувшиеся лица членов комиссии свидетельствовали об обреченности стоявшего перед ними нахального иммигранта, вздумавшего поучать самого Макслотера. Председатель, уже принявший решение, все же счел нужным поставить на место этого зазнавшегося старикашку, когда-то занимавшего, видимо по недоразумению, высокий пост президента.

— Да, старина, — протянул он, саркастически ухмыляясь, — вы отстали от жизни лет на двести, проведенных вдали от земных реалий. Нынче вам бы несдобровать в наших Штатах, поставивших благородную цель: уничтожить коммунизм любой ценой. Лучше, чтоб наши дети умерли сейчас, продолжая верить в бога, чем чтобы они выросли при коммунизме и когда-нибудь умерли, уже не веря в бога.

Услышав слова председателя, Джефферсон изменился в лице.

— Вы ошибаетесь, мистер, — твердо сказал он, вложив в слово «мистер» столько презрения, что Макслотер поежился. — Забота о жизни и счастье людей, а не об их уничтожении является первой и единственно' законной целью хорошего правительства. Мир — это то состояние, которое больше всего улучшает поведение и мораль людей, обеспечивает процветание и счастье человечества.

Дни пребывания в председательском кресле подорвали нервную систему Макслотера. Он все чаще стал терять элементарную выдержку, характерную для среднекультурного человека XX века. Вот и сейчас, позабыв всякие ссылки на параграфы и пункты Правил внутренней безопасности, он начал выплевывать вместе со слюной ядовитые слова:

— В ад! В ад, ко всем чертям! Коммуниста Джефферсона! И всех остальных! Кто там на очереди? Вильям Шекспир? Туда же! Шопен? Аристотель? Эйнштейн? Все одного поля ягоды — бунтовщики и коммунисты! Всех лишить и изгнать! А в комиссию вызвать лицо, несущее прямую ответственность за засорение райских кущ толпами революционеров, — главного апостола Петра. Завтра же!

В тот момент, когда американец изрыгал проклятья на головы бунтовщиков, его облик изменился до неузнаваемости. За столом кривлялся наш далекий предок. Какой-нибудь неандерталец. Или даже питекантроп. Во всяком случае, на современного цивилизованного человека он не походил нисколько.

НАСТУПИЛО ЗАВТРА.

К штаб-квартире Вселенского департамента расследований один за другим прибывали члены грозного трибунала. Здание оцепили усиленные патрули ангелов-хранителей общественного порядка. Они преграждали путь настырным иммигрантам, пытавшимся проникнуть в зал, чтобы стать свидетелями невиданного в раю события: суда над самим главным апостолом. Ангелы-хранители легко пресекли эти попытки. Никто из посторонних не попал на закрытое заседание комиссии.

Стрелки солнечных часов приближались к девяти. Макслотер, Макиавелли, Торквемада и Носке заняли свои места. Тьер задерживался. Вот-вот должен был появиться подследственный Петр.

Наконец, широко распахнулись двери и в зал. ворвался запыхавшийся — нет, не Петр, а его посыльный и доверенное лицо архангел Михаил. Он протянул председателю свернутый в трубку первосортный пергамент, перевязанный муаровой ленточкой с сургучной печатью глазного апостола. Макслотер, чуя неладное, второпях сломал печать, развернул пергамент — и посинел от злости. В записке он прочел: «УХОЖУ В ПОДПОЛЬЕ. БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ. ПЕТР».