Чтение онлайн

— А помните, у Пушкина на полях «Евгения Онегина» есть рисунок поэта и приписочка к нему:

Там, перешед чрез мост Кокушкин

Опершись……на гранит

Сам Александр Сергеевич Пушкин

С мосье Онегиным стоит

.

— Как вы думаете, — продолжал я, и мне тогда казалось, что это очень тонко и язвительно, — как вы думаете, — чем он оперся?

Не отвечая прямо на поставленный вопрос, мэтр заметил:

— Во-первых, это не секс, а, скорее, некоторая вольность поэта, а главное, на полях, не в тексте, а на полях. Да мало ли, кто что на полях делает, в стороне от текста, на обочине. Это использовать — все равно, что в замочную скважину глядеть!

— Ах, скважина, скважина, — закипел я, — так сейчас не замочную, а натуральную вам предоставлю, и легально, не с обочины, а из текста прямо:

Орлов с Истоминой в постели

В убогой наготе лежал,

Не отличился в жарком деле

Непостоянный генерал.

Не мысля милого обидеть,

Взяла Лаиса микроскоп,

И говорит: дай мне увидеть,

Чем ты меня, мой милый….?

— Личное, интимное, — забормотал мэтр, сбавляя, однако, тон, — в стороне от главной линии творчества, а главное, главное, — снова приободрился он, — главное — это гражданственность. И уж здесь все это неуместно: гражданственность и милая вашему сердцу гадость несовместимы.

— Куда там! — сказал я, — послушайте, что писал Пушкин в адрес временщика и царского холуя Аракчеева, да и в адрес самого императора:

Холоп венчанного солдата,

Благославляй свою судьбу.

Ты стоишь лавров Герострата

Иль смерти немца Коцебу.

А, впрочем, я тебя…!

— Так это же опять эпиграмма. И что вы привязались к эпиграммам? На обочине же творчества… Обочина вам больше нравится, да? Все вы такие…

Остальные спорщики уже замолкли и смотрели с интересом наш поединок.

— У великих не бывает обочины, — сказал я, — это все ваши дурацкие реестры, организация здравоохранения: главное, неглавное, основное, побочное. Впрочем, вы хотите

чего-то хрестоматийного, так извольте, но и здесь ваши реестры недействительны:

Румяной зарею

Покрылся восток.

В селе за рекою

Потух огонек.

Росой окропились

Цветы на полях,

Стада пробудились

На мягких лугах!

Эти стихи я впервые прочитал в своем учебнике для третьего класса. Хрестоматия… Но когда стал постарше, узнал, что это только начало стихотворения, которое, кстати, называется «Вишня». Далее по ходу повествования:

Пастушки младые

Спешат к пастухам.

— Ну и пусть себе спешат, — заметил мэтр, — с Богом!

— А вы послушайте, как описывает пастушку А. С. Пушкин:

Корсетом прикрыта

Вся прелесть грудей,

Под фартуком скрыта

Приманка людей…

— Плотно одета пастушка, — иронизирует мэтр.

— Всему свое время, — отзываюсь я, — пастушка ведь на дерево залезла, чтобы вишен нарвать.

— Ну и что?

— И вот тогда-то:

Сучок преломленный

За юбку задел,

Пастух изумленный

Всю прелесть узрел!

……………………

Любовь загорелась

В двух юных сердцах.

Пастушка упала на землю, к ней ринулся пастушок, обнял ее и…

…Соком вишневым

Траву окропил.

Такая вот хрестоматия. Детям, разумеется, только два четверостишия и можно давать, дальше нельзя — они еще маленькие. А нам, взрослым, это можно. Вы говорите: «Мещане». Это не мы мещане, это вы — младенцы!

Тот же член мочу выводит

И детишек производит

В ту же дудку дует всяк –

И профессор и босяк!

Это Гейне. «Орлеанскую девственницу» писал Вольтер, а «Гаврилиаду» — Пушкин.

Казалось бы, теперь и палец некуда просунуть, но этот парень не зря рвался в лидеры. Он сказал:

— Вы нас ловко увели в другую сторону, завели черт знает куда. Не о великих мы говорим, а про Евтушенко. А он — бездарь, понимаете? Его стихи, как дешевые базарные клеенки, на которых лебеди нарисованы и пышнотелые красавицы. Вам это нравится, потому вы — мещане!

Спор разгорелся с новой силой, уже выходя порой за академические рамки.

— Запомните, — сказал я, — сравнение не есть доказательство. Вы можете сравнивать с клеенками, с корзинками, картинками, картонками и маленькими собачонками, и все это бездоказательно. Сравнение не есть доказательство. С этого начинается любой учебник формальной логики. Впрочем, до физики Краевича вы еще не дошли…

— А вы дошли?.. У вас доказательства?.. Они у вас в рукаве? Ха-ха-ха, — смеялся он саркастически.

— Я докажу, докажу, — сыпал я своему врагу пронзительно. — Ваши стихи, уважаемый поэт Ермилов, в книготорге, и никто даже об этом не знает. И стихи ваших коллег-сотоварищей — там застыли айсбергами.

— Ну и что, — сказал поэт Ермилов и побелел, — ну и что, — повторил он, и зрачки его расширились.

— А вот что, — продолжал я, уже перешагнув заветную черту, — вот что: завезите в книготорг стихи Евтушенко, и придется конную милицию вызывать, чтобы толпу сдержала. За его стихи будут кассу ломать. И я буду в этой толпе…

— Не нужно Вам в толпу, — произнес мэтр, сохраняя величие, — я Вам эту книжицу просто так дарю. Зачем мне этот бездарь в доме?

Я смешался:

— Почему просто так, зачем просто. Да за этот томик я вам целую связку книг…

— Просто так, просто так, — великодушничал мэтр, опять набирая силу.

— Когда же мы это сделаем? — жадно ухватился я.

— Сейчас, прямо сейчас, вот только жену провожу домой, а сам на вокзал — уезжаю, творческая командировка… Так что пошли вместе, и я вам вручу эту бездарь…

— А ты не распоряжайся чужими книгами, — сказала вдруг миниатюрная красавица. — Евтушенко мой, он мне нужен для работы.

И обращаясь к мужу:

— Ты наговорил здесь много ерунды. Талантлив ли Евтушенко? Да, талантлив. Тем хуже. Он развращает своим талантом нашу молодежь. Он — апологет супружеской измены. А пропагандировать супружескую измену нельзя.

Она говорила легко, как по писаному.

— Семья — ячейка общества… И общество не может и не будет равнодушно взирать… И мы в молодежной газете ведем борьбу с этим явлением. Проблема и без того серьезная… Вот для чего мне нужен Евтушенко, чтобы вести борьбу… Супружеская измена — дело не личное… общественная характеристика… Подрыв устоев…