Чтение онлайн

Прошло много дней. Доктор ко мне не заходил, только главврач проведывала меня несколько раз, чтобы посмотреть на состояние моих рук и ног. Я ее очень уважала и видела, что она находится под давлением.

– Как состояние моих ног!– спросила я. – Я могу уже ходить?

– Смотри, Таня, снаружи еще холодно, ветер и грязь. Не стоит туда выходить. Так что лежи в кровати, пока нет необходимости вставать.

Мое сердце сильно забилось. Я поняла, что что-то происходит за кулисами.

– Вас спрашивали власти о надобности содержания меня в больнице? И вообще интересуются моей судьбой и мною?

Она смутилась, и я замечаю, что ей не удобно. Я почувствовала волну тошноты, и сердце продолжало сильно биться.

– Да,– сказала она с сомнением. – Они хотели с тобой поговорить.

– Так почему они не поговорили?

– Они поговорили, но с румынским доктором. Сейчас связь с ними проходит только через него.

– Я уже не должна переводить?

– Пока он здесь, ты можешь быть спокойна.

– В каком смысле?

– Таня, ты задаешь слишком много вопросов! Пока ты в этой кровати, я отвечаю за тебя!

– Спасибо, но разве нет больше больных солдат?

– Есть. Но «он» о них заботится,– когда говорят о румынском враче, всегда употребляют только «он». – Скажи мне, Таня, ты с ним разговаривала?

– Да, он отвез меня в свою комнату, дал мне настоящий чай и даже коржики!

– Прекрасно! Я рада, что хотя бы он добр к тебе. Он рассказал тебе что-нибудь о себе?

– Нет, нет.

– Он сказал тебе, что он еврей?

Софья Федоровна не использовала слово жид.

– Почти нет, потому что я и не спрашивала.

– Что ты думаешь об этом человеке?

– Ничего особенного, он военный врач.

– Он добрый? Он приятный?

– Я знаю? Я не ела его коржики.

– Почему? Они не были вкусные? Мы выпекли их в нашей пекарне для него.

– У вас есть пекарня? – я спросила с возмущением. – И хлеб вы печете?

– Да, и хлеб.

– Тогда почему он так крошится?

– Ты не поймешь. Это зависит от составляющих. Сколько муки и сколько отрубей кладут в хлеб.

– Но, Софья Федоровна, почему кладут отруби в хлеб?

– Таня! Сейчас мы учим урок про хлеб?

– Хорошо, хорошо. Недостаточно муки.

Я вижу, что она теряет терпение и хочет закончить разговор, спрашиваю ее прямой вопрос:

– Софья Федоровна, куда я пойду, когда смогу ходить?

– О, до этого еще много времени. Не волнуйся. Все хотят взять тебя домой.

Она погладила меня по голове и ушла. Я поняла, что перешла все границы. У меня была сильная тошнота.

Через несколько дней, когда прибыла роженица в сопровождении заботы, криков и молитв акушерки, опять стало интересно. Снова появились сопровождающие, связки с горячей хорошей едой. Запахи наполнили нашу маленькую комнатку. Рождение, скорей всего, очень важное дело. Все было очень интересно. Снова обогрели комнату. Мне кажется, что был апрель. Снег почти полностью растаял. Украинская грязь захватила дороги. Все, кто входили в нашу комнату, снимали свой сапоги около внешней двери для того, чтобы не запачкать пол. Сестры заявляли, что комната «стерильная».

Вдруг что-то случилось в коридоре. Крики.

– Куда поместим маленькую девочку? Куда?

– В родильную?

– Может в большую комнату?

– Ни в коем случае не в большую, она там замерзнет. Там всегда только тиф. Это комната заразных болезней, ты разве этого не знаешь?

Голос главной, Софьи Федоровны, тихий и властный.

– Успокойтесь! Переведите ее в комнату Тани.

«А!– сказала я себе.– Какая прелесть! Здесь будет девочка!»

Акушерка стояла в двери, вся красная, потная, взволнованная и кричит:

– Маленькая четырехлетняя девочка, какая сладкая девочка. Поставим тут кровать, рядом с Танечкой, чтобы она смогла за ней приглядывать.

Меня сделали сиделкой, сказала я себе с гордостью.

Принесли кровать, белые простыни. Большая редкость: почти все белье было темно-серого цвета. «Он», наверно, не давал мыло для стирки. Вносят маленькую девочку, очень маленькую, всю в рыжих кудряшках. Ее кладут под одеяло и говорят:

– Все что тебе будет нужно, говори Тане.

По ее взгляду, я понимаю, что эта маленькая девочка в ужасе. Она не понимает, что ей говорят. Ситуация начала усложнятся. В это время из комнаты вывели людей, потому что акушерка делала знаки, наверно, опасные – приближаются роды. Я стала большим специалистом в этом. Крики роженицы и гораздо более убедительные крики акушерки. Все это пугало крошку. Она начала плакать. Сразу же рядом с ней села одна из женщин, которые находились в комнате, и обняла ее. Девочка начала успокаиваться. Я начинаю плакать. Это были слезы ревности.

После того как новорожденный вышел на свет божий, он взорвался ужасными криками, сопровождаемыми счастливым смехом всего окружения.

– Поздравляем! Поздравляем!

Целуют роженицу, новорожденного, забывают маленькую девочку и, конечно же, и меня. Счастье всех участников представления измерялось громкостью криков, которые сопровождали роды. Все это было мне знакомо и уже не интересно. Свертки, белые с «ушками», распространяли сводящие с ума запахи. Мой рот наполнился слюной. Эти запахи мне знакомы с кухни моей бабушки. Моя бабушка дирижировала приготовлением еды в нашем доме.

Мое внимание сосредоточилось на лице малышки. Рыженькая. Большие карие глаза. Маленький носик и круглый рот. Малюсенькие ручки, покрытые коричневой коркой, так знакомой мне. Слава богу, что я от них совершенно избавилась. Кажется, ее руки замерзли, так же как и мои. Вопрос, где это произошло и когда? Похоже, что эта девочка пришла не из Бессарабских колонн, а из какого-то местного изгнания. Прошло много времени с тех пор, как нас выгнали. С тех пор прошло два рождества, а теперь уже Пасха. Интересно, снег и иней не хотели нас оставлять. Эта девочка, наверно, замерзла после Рождества, но она была в каком-то другом месте. Вопрос только, в каком?

Сопровождающие роженицу, наконец, вышли из комнаты, и акушерка положила младенца в маленькую коляску с подушками. Пришла очередь малышки! Сестры вошли вдвоем: сестра Поплавская и Вера. Обе сочувственно всплакнули, гладили крошку по голове и спросили:

– Как тебя зовут? Как тебя зовут?

Они заслоняли ее лицо так, что я не могла его видеть, но слышала тонкий и звонкий голосок.

– А-ню-та!

Всеобщее восхищение.

– Анюта! Анюта! – повторяли сестры и целовали ее.