Дитя дорог
Шрифт:
– Я ничего не понимаю. Каждая церковь – это церковь.
– Ты маленькая и глупая. Есть разные.
Я не верила своим ушам. Это странно. Попробую аккуратно спросить:
– Стасик, а что такое католик?
– Это как православный, но у нас другие праздники. Наши священники не женятся, как эти, с Украины, у которых жены и куча детей! Наши священники – святые.
– Что плохого в женитьбе?
– Ох! Садись уже, не стой, а то еще свалишься. Что за вопросы ты задаешь?! В какую церковь ты ходишь? В такую, как здесь?
Я была в смятении и не знала, что сказать.
– Я еще не была здесь в церкви. Не видела. В Кишиневе я ходила в церковь с няней каждое воскресенье. Было очень красиво. Священники пели низкими голосами и у них были бороды. Иконы были красивыми и блестящими. Был хороший запах.
– Ты не видела, что здесь. Тут все очень бедно. Румыны все украли, и мне рассказывали, что во время советского правления она вообще была закрыта. Иконы остались без своих украшений и вообще сложно разобрать образ. В воскресенье ты увидишь сама. Целый день будешь стоять на коленях и говорить «Отче наш».
– Поживем, увидим! – отвечаю. – Откуда у тебя другая церковь? И вообще, что ты тут делаешь?
– Ты не успела приехать, как уже меня допрашиваешь! – сердито сказал Стасик. – Пошли уже! Вставай! Пошли в дом. Я хочу пить.
Он зашел в дом, а я плелась сзади, с трудом передвигая ноги. Мы «дома». Мы сидим за столом. Стасик соизволил налить мне стакан воды.
– Скажи мне, откуда ты? – я не прекращаю спрашивать.
– Я – поляк! – сказал Стасик с гордостью и пронзил меня взглядом синим, как небо и холодным, как лед. – А ты откуда? Что такое Кишинев?
– Это мой родной город. Большой и красивый город.
– А-а-а… это тот город, который переходил из рук в руки. Сначала русские, потом противные румыны, потом опять русские и снова румыны, как и сейчас. Так что, ты румынка?
Я не знала, что сказать. Я была в смятении. Я не знала, что для Стасика лучше. Гадкие румыны или противные русские.
– Так кто ты? – нажимал Стасик.
– Я не знаю. Я думаю русская.
– Но ты говоришь на румынском так же, как они.
– Я учила румынский. Я должна была учить. Они заставляли всех детей учить язык и петь их военные песни.
– Их дети ходили в армию?
– Нет, это не было армией, но похоже. Подожди, я тебе объясню. Ты помнишь комсомол?
– Конечно, я помню. Было здорово. Мы пели песни, был двор, на котором мы тренировались и выступали. Мы читали стихи со сцены.
– Теперь ты понимаешь. Румыны делают то же самое, но противно и не здорово.
– Ты тоже делала?
– Нет, папа давал мне справку, что я больна.
– Ты получала наказания?
– И да, и нет.
– Ты смешно говоришь. Что значит «и да, и нет»?
– Стасик, ты поляк. В Польше все было по-другому. И это теперь не важно. Мы теперь в одной тарелке.
– Таня, теперь скажи мне правду, но только правду: где твои родители? Их убили?
– Да.
– Они их убили?
– Да.
– Ты осталась одна?
– Да. А ты?
– Я тоже. Я один. Пошли на двор, начнем солить огурцы и надо проверить суп.
Я поняла, что у нас со Стасиком общая беда. И мы не знаем, что нас ждет.
Мы вышли во двор.
21.
В первую ночь я не смогла уснуть. Стасик храпел на печке и не слышал мой плачь. К моему счастью, ведьма спала в соседней комнате за закрытой дверью.
Она появилась на заре, полная сил и энергии.
– Подъем, подъем! На работу! Лентяи! Вскипятите чайник! Будем пить чай. Не каждый день молоко! Стасик, слезай с печи! Таня, почему ты спишь в своей одежде? У тебя нет ночной сорочки?
– Нет, – отвечаю. – У меня нет.
– Почему в больнице тебе не дали?
Я молчу.
– Хорошо, я принесу тебе от хороших людей. Тебе что-нибудь пожертвуют. У меня в доме не спят в одежде. Умой лицо и руки. Покажи мне свою голову. У тебя есть расческа?
– Нет.
– Хорошо, я дам тебе мою расческу. Я не терплю вшей!
Она поставила меня на веранде. У нее была веранда!
– Наклони голову, чтобы вши не падали тебе на кофту… пока что ничего нет. Каждый день надо мыть голову, иначе не получишь еду! За каждую вшу – меньше еды! У тебя уже отрасли красивые волосы. Твое счастье, что они светлые! Как у Стасика.
Я не знала, что мои волосы посветлели. У меня не было зеркала.
– Ну, иди пить чай! Для начала, ты получишь еще кусок хлеба. Стасио, Стасио, отрежь и для себя кусок хлеба. Я люблю равенство.
Я заметила тонкую улыбку на лице моего товарища по несчастью. Как он себя ведет! С этой ведьмой надо научиться себя вести. Я тоже улыбалась.
– Спасибо, Евдокия Ивановна. Вы очень добры. – Говорю я.
– Хорошо, хорошо, девочка. – Сказала акушерка и намазала себе толстый кусок хлеба маслом. Она сразу же убрала масло в укромное место.
Стасик мне подмигнул и улыбнулся за ее спиной. Она наконец-то ушла, после долгих криков и разговоров. Мы остались одни. Сегодня идет дождь. Не надо идти в огород. Невозможно собирать огурцы в грязи.
– Таня, ты жидовка?
– С чего ты взял? А ты?
– Я ненавижу евреев! – объявил он с гордостью.
– Очень хорошо! – говорю. – Меня ты не будешь ненавидеть. Скажи, почему ты спрашиваешь меня такие глупые вопросы? Я похожа на жидовку?
Стасик пристально на меня посмотрел и сказал:
– Нет, не похожа.
– Я не ненавижу евреев. Почему ты их ненавидишь? Что они тебе сделали?
– В нашем городе все ненавидели евреев.
– Я не замечала. Я не видела такого до того, как не пришли румыны.
– А русские? – спросил Стасик. – Они не «мешали» евреям?
– С чего это? Никто не ненавидел евреев.
– Я не понимаю. Почему же тогда румыны убили твоих родителей? Почему?
– Бомбили город. Все бежали из домов. Город горел. Много людей собралось на площади. Пришли румынские солдаты и начали стрелять. Они убили всю мою семью, а я сбежала.