Дитя Дракулы
Шрифт:
Из «Пэлл-Мэлл газетт»
8 января
Говорит Солтер: Луч надежды среди молодежи
Полагаю, для многих из вас мое сегодняшнее выступление станет небольшим сюрпризом, ибо уже не один год молодое поколение вызывает у меня чувство, близкое к отчаянию.
Те, кому сейчас меньше сорока, слишком часто кажутся мне людьми изнеженными и праздными. Рожденные в Империи, всем их обеспечившей, они тем не менее неблагодарно ропщут на нее, одновременно пользуясь ее щедротами. Решительно ничего не сделав для построения мира в нынешнем его виде, они критикуют старших и принимают дары нашего общества как должное. Также они – практически все до единого – чересчур терпимы и снисходительны, когда дело касается криминальных элементов, с сомнением говорят о смертной казни и оглядываются на времена публичных повешений с усталой брезгливостью. Чтобы увидеть последствия подобной моральной трусости, боюсь, далеко ходить не надо: недавняя бойня в Лондоне они и есть.
Однако мне очень приятно сообщить вам сегодня, что по крайней мере один представитель молодого поколения все же дает мне повод для надежды. Имя этого человека мистер Габриель Шон. Он недавно вернулся из путешествия по Европе с рядом новых смелых идей насчет того, как управлять нашей больной нацией. В поисках вдохновения он обратился к прошлому и предлагает вернуться к более надежным методам наших предков. Здесь он обнаруживает редкую смекалку и проницательность, которые делают честь его молодости.
Мистер Шон был подопечным лорда Стэнхоупа, ныне покойного, и как таковой унаследовал место своего благодетеля в Совете Этельстана. В своем временном жилище в известном отеле на Шарлотт-стрит он в последнюю неделю принимал видных парламентариев, рядовых депутатов, многочисленных жертвователей-вигов, журналистов из лучших газет, по меньшей мере двух членов нынешнего кабинета министров, а чаще всего своего наставника и друга лорда Тэнглмира.
Будем надеяться, что все они прислушаются к словам этого незаурядного молодого человека и что своим примером он воодушевит и собственное поколение.
Вероятно, однажды мистер Шон будет баллотироваться в парламент – если, конечно, для него не найдется более быстрого способа получить влияние на государство. Очень жаль, что сам Совет в настоящее время обладает лишь сугубо церемониальной властью. Сколько пользы он мог бы принести, если бы ему вернули прежние полномочия! И только вообразите, чего можно было бы добиться, если бы во главе Совета стоял блистательный мистер Шон!
(оставшаяся без ответа)
8 января
Прошу прощения за телеграмму, сэр. Полагаю, у вас и своих проблем хватает. Но город в опасности. Две бомбы. Между бандами назревает война. Квайр хуже чем бесполезен. Если можете, сэр, возвращайтесь. Вы нужны Лондону.
9 января
Дорогой Артур! Надеюсь, Вы простите меня за то, что не написала Вам раньше. Столько горя сейчас в нашей жизни! Я подразумеваю не только наш маленький круг друзей, но и более широкий мир. Такие ужасные новости из Лондона. Столько невинных людей погибли ни за что.
Мне совершенно понятны причины Вашего отсутствия на похоронах. Как себя чувствует милая Кэрри? Я часто думаю о ней и молюсь за нее. Если я хоть чем-то могу помочь, пожалуйста, без колебаний обращайтесь ко мне. Когда бы дела у нас обстояли иначе, я бы безотлагательно приехала к Вам в поместье, чтобы быть рядом с ней.
Однако в настоящее время я никак не могу надолго отлучиться из дома. Квинси нездоров. В конце панихиды, когда гроб опускали в землю, с ним приключился кратковременный (слава богу), но очень страшный припадок, причина которого остается неясной. Вчера приступ повторился, хотя и не такой сильный. Как вы понимаете, мы крайне обеспокоены. Я не знаю, с кем нам следует проконсультироваться в первую очередь – с терапевтом или с психиатром. Если так будет продолжаться и дальше, мы отвезем сына в оксфордский госпиталь, поскольку наш местный врач большой любитель выпить. Пока же мы не спускаем с Квинси глаз и надеемся, что он поправится.
Джонатан, разумеется, встревожен не меньше меня (он кланяется вам обоим), хотя мне кажется, здесь вполне уместно будет заметить, что последние печальные события пробудили в нем старые страхи. И в попытках справиться с ними он слишком часто прибегает к худшему из средств.
Увидим ли мы вас обоих на поминальной службе одиннадцатого числа? Очень хотелось бы – при условии, конечно, что леди Каролина будет достаточно здорова. Почему-то мне кажется, что после богослужения, когда профессора помянут надлежащим образом, в нашей жизни начнется новый этап, более светлый и радостный.
Мой дорогой друг, есть еще одно дело – еще одна нить в паутине нашей печали, – о котором я должна Вам сообщить. Оно связано с вопросом о местонахождении бедного Джека Сьюворда. Замечательный мистер Эмори, любезно присланный Вами в качестве Вашего представителя, почти с самого прибытия настойчиво хотел поговорить со мной о нашем пропавшем товарище. Однако вследствие разных неприятных обстоятельств мы с мистером Эмори смогли наконец поговорить наедине в моем кабинете только на следующий день после погребения профессора, ближе к вечеру.
Предполагалось, что мой муж присоединится к нам, но он после обеда удалился в спальню (сославшись на усталость) и проспал до самого ужина.
– Миссис Харкер, – начал Эмори, поместив свое крупное тело в кресло напротив меня и приняв вид печальный и озабоченный. – Я получил немало отзывов на размещенное в «Таймс» объявление с запросом информации о докторе Сьюворде. Полагаю, Скотленд-Ярд ведет следствие по нашему делу об исчезновении, но опыт и интуиция подсказывают мне, что нам не стоит ждать от них большой помощи.
– Думаю, вы правы, мистер Эмори. Но скажите, пожалуйста, сколько же всего отзывов вы получили?
– Около пятидесяти, мэм. И с сожалением вынужден сообщить, что почти все письма присланы шутниками или фантазерами, а несколько – так и попросту сумасшедшими.
Он отвел глаза в сторону, словно испытывая смущение или – невесть почему – стыд.
– Вы можете рассказать мне все без утайки, мистер Эмори.
– Но, мэм…
– Я не такая, как другие женщины, мистер Эмори. У меня крепкие нервы. Я многое повидала и пережила.
– Если вы уверены…
– Вполне уверена, благодарю вас.
День был холодный, а наш дом никогда не удавалось хорошо прогреть, но тем не менее мистер Эмори заметно потел. Прежде чем продолжить, он вытер лоб правой рукой.
– Многие письма грубые, мэм, а многие жестокие. Далеко не в одном из них говорилось, что доктор жарится в аду, а в других – что он… гм… сгнил заживо… вследствие… гм… чрезмерного увлечения плотскими удовольствиями.
Я лишь приподняла бровь.
– В мире полно странных людей, мистер Эмори, а также, к сожалению, безумных.
– Это безусловно правда, мадам, вот только мне показалось, что все гадкие письма подозрительно похожи по тону и языку – словно написаны не разными людьми, никак между собой не связанными, а некой группой сообщников или же лицами, которыми управляет одна общая сила. Читая эти дикие послания, я не раз испытывал отчетливое чувство, что надо мной просто-напросто насмехаются.
– Сочувствую вам, мистер Эмори. Однако было ли среди всего этого мусора что-нибудь стоящее?
Ваш славный старый слуга кивнул:
– Два письма, мэм, которые я считаю правдивыми и которые, надеюсь, смогут нам помочь.
– Что в них сообщалось?
Мистер Эмори полез в карман своего несколько поношенного, но опрятного сюртука и достал два сложенных листа бумаги.
– Вот они, мэм. Можете сами прочитать [56] .
Без даты
Уважаемый мистер Эмори! Прочитала Ваше объявление в газете, и сдается мне, я видала Вашего человека. Я служу кухаркой в одном из больших домов в Или и в пятницу перед Рождеством направлялась из своего маленького коттеджа в особняк, чтоб выполнить свои вечерние обязанности. Уже смеркалось, и я шла через пустырь рядом с болотами, это кратчайший путь.
56
Я разыскал письма, врученные мистером Эмори моей матери тем холодным вечером, и для лучшего понимания привожу здесь оба целиком.