Чтение онлайн

Господин Лин смотрит на внучку. Она не проснулась. Ничего не заметила. Только с головы слезли шапочка и капюшон. Старик поправляет одежки. Гладит малютку по лбу. Тихо напевает песенку, зная, что даже во сне ребенок все слышит. Песенку старик впервые услыхал из уст своей бабушки, а та – из уст своей. Мелодия и слова существуют тысячу лет, с тех пор, как в деревне построили первый дом, и все женщины поют своим внучкам, когда те рождаются, одну и ту же песню:

Потрескавшиеся тонкие губы старика никогда не забудут этих слов. Слова словно смазывают губы волшебным бальзамом. От них становится теплее в груди и спокойнее на душе. С ними можно вернуться в прошлое, в другое время и другое пространство, туда, где ты родился, где жил, где входил в хижину из бамбука и сквозь щели пола видел землю-матушку, чувствовал запах огня, на котором готовили пищу, пока дождь тарабанил по крыше, устланной листьями, роняя прозрачные легкие капли прямо из-под облаков.

От песни старику становится легче. Он забывает о холоде и о толстой женщине, в которую случайно врезался. Шагает вперед. Ступает осторожно. Словно скользит. Вот уж дважды обошел квартал и чувствует усталость. От холодного воздуха в горле жжет, но внезапно Лин сознает, что это ощущение ему не неприятно.

Воздух не пахнет. Эту страну носом не учуять. Все незнакомо, ничто не вызывает трепета. Хотя море недалеко. Господин Лин это знает. Судно, на котором он приплыл, до сих пор стоит перед глазами, огромный порт с гигантскими подъемными кранами, запускающими свои щупальца в тяжелые животы кораблей, словно намереваясь разобрать их по частям. Но напрасно старик делает глубокие вдохи, закрывает глаза и вновь дышит полной грудью: он не чувствует аромата моря, этого магического соединения тепла, соли, солнца и запаха выброшенной на берег рыбы; однажды Лин покинул деревню и два дня провел в пути, искал безумную тетушку, сбежавшую к морю, тогда он впервые узнал, как пахнет море. Господин Лин улыбается, вспоминая тетушку, ее беззубый рот, выгоревшие на солнце брови и ресницы. Эта женщина жила в собственном измерении, она смотрела на море и разговаривала с ним, будто с родителем: «Вот видишь, я все-таки нашла тебя, теперь от меня не спрячешься!»

Тетушка ушла из деревни за неделю до Лина. Она блуждала по рисовым полям днями и ночами. Она спала на земле, и волосы ее касались травы и песка. Ее одежда разорвалась о колючий кустарник. Она была похожа на ту, которой являлась: на старую, безумную, истощенную тетушку, говорившую с морем. Лин взял ее за руку и отвел в деревню. По дороге она бубнила себе под нос проклятия и молитвы, во встречных крестьянках ей чудились нимфы, а в крестьянах, согнувшихся под грузом коромысла, – бесы.

Господин Лин в те времена отличался невиданной силой. Почти всю дорогу он нес безумную тетушку на спине. Мускулы на его теле создавали выразительный рельеф. Его крепкие руки останавливали буйвола, схватив животное за рога. Его мощные ноги помогали держать равновесие, когда на деревенских праздниках, участвуя в сражении, Лин одним движением опрокидывал противников наземь. Сколько лет этим воспоминаниям! Сандью тогда еще не родилась, конечно. Не родился еще даже ее отец, сын господина Лина. Он был молод, не женат, девушки оборачивались на него на улицах, смеялись и щебетали, словно весенние птички.

Теперь господин Лин – просто усталый старик. Чужая страна выматывает его. Смерть выматывает его. Она высосала из него все силы, как новорожденные козлята высасывают из козы молоко, и та, обессилев, валится на бок. Смерть забрала у него все. Больше у него ничего нет. Он в тысячах километров от несуществующей деревни, в тысячах километров от одиноких могил погибших людей. В тысячах дней от некогда прекрасной волшебной жизни.

Сам того не замечая, господин Лин оперся рукой о скамейку напротив парка, ту самую, на которой отдыхал накануне. Ту самую, где полноватый улыбающийся человек обратился к нему на своем языке и положил руку ему на плечо. Старик садится и вдруг отчетливо вспоминает человека, его рот, ни на минуту не выпускавший сигарету, его глаза, одновременно печальные и смеющиеся, звук его голоса, непонятные слова, вес его руки на плече Лина и то, как Лин испугался, вздрогнул, а затем устыдился своего недоверия.

Да, это было здесь, думает старик, устраивая ребенка поудобнее у себя на коленях. Малышка открыла глаза. Дедушка ей улыбнулся. «Я твой дедушка, – говорит господин Лин. – Мы с тобой оба одиноки, мы вдвоем, мы последние, мы совсем одни. Но я здесь, не бойся, с тобой ничего не случится, я старый, но у меня еще есть силы, столько, сколько понадобится, пока ты будешь маленьким зеленым манго, нуждающимся в старом манговом дереве».

Старик смотрит Сандью в глаза. Это глаза его сына, жены его сына, матери его сына, его собственной любимой супруги, чье лицо до сих пор то и дело возникает в его воображении – прекрасное, будто на картине, свежее, сияющее, словно художник использовал волшебную палитру. Сердце у господина Лина забилось слишком часто: он представил жену и себя молодыми, а сына – трехлетним, не умеющим пасти свиней и перевязывать рисовые колосья.

У нее были очень большие глаза, темные, почти черные, окаймленные длинными и густыми, как пальмовые ветви, ресницами; у нее были шелковистые волосы, которые она заплетала в косу, вымыв голову в источнике. Когда она ступала по тропинке шириной в две ладони на рисовом поле, держа на голове целое блюдо с лепешками, парни, обрабатывавшие грязную водянистую землю, замирали при виде прекрасного желанного тела. Она невинно смеялась и вела себя со всеми любезно; но женился на ней именно господин Лин, и она родила ему чудесного сына, прежде чем умереть от поганой лихорадки или, кто знает, от сглаза бесплодной женщины, ревнивой и страстно влюбленной в господина Лина.

Старик вспомнил обо всем, сидя на скамейке, той самой, что всего за два дня превратилась в родную, в знакомую, и случись теперь катастрофа, ураган или шторм, господин Лин ухватился бы за этот маленький деревянный обломок в надежде на спасение. А малышка Сандью спит крепким сном, прижавшись к деду, она – его маяк и его весло, она бесстрашна, она не знает грусти, она счастлива лишь теплом, запахом любимой мягкой маслянистой кожи, звуком нежного голоса.

– Здравствуйте, господин Tao-la"i!

Господин Лин подпрыгивает на месте. Подле него высокий человек, которого он видел накануне. Человек улыбается.

– Барк, я господин Барк, помните? – И господин Барк протягивает руку, дружески приветствуя старика.

Господин Лин тоже улыбается, смотрит, чтобы малышка не упала, затем протягивает Барку обе руки со словами: «Tao-la"i!»

– Да, я помню, – говорит человек. – Tao-la"i ваше имя. А меня зовут Барк, как я уже и сказал.

Господин Лин снова улыбается. Он не ожидал снова увидеть этого человека. Это почти как обнаружить в лесу, где потерялся, свою оброненную вещь, а между тем ведь скитаться можно днями. Старик двигается, чтобы человек мог сесть рядом, и тот садится. Роется в карманах, выуживает пачку сигарет, протягивает Лину.

– Все еще не курите? Горжусь вами…

Он быстро обхватывает сигарету усталыми полными губами. Господин Лин думает: «усталые губы» – это абсурд, однако иначе не скажешь. Кажется, что губы устали, устали от навязчивой не проходящей печали.

Господин Барк закуривает, и в морозном воздухе раздается легкий стрекот. Барк прикрывает глаза, делает первую затяжку, выдыхает, улыбается, смотрит на малышку на коленях у господина Лина. Чем больше человек смотрит на ребенка, тем шире улыбается. Он кивает, словно в знак одобрения. Господин Лин внезапно чувствует гордость, гордость за внучку. Старик приподнимает ребенка, чтобы Барк мог лучше рассмотреть. Улыбается.

– Смотрите, как люди суетятся! – внезапно говорит господин Барк, указывая на толпу, в то время как сигаретный дым причудливо окутывает его лицо. Он щурится. – Как же они спешат… И куда? Туда, где мы все однажды окажемся! Не могу не думать об этом, глядя на этот ажиотаж…

Он роняет окурок, красные огненные звездочки рассыпаются по земле и тут же гаснут. Барк старательно давит окурок каблуком. Остается лишь черный след от пепла, ошметки табака и остатки бумаги, которые быстро впитывают влагу и, всколыхнувшись, словно в предсмертной судороге, оседают, навсегда уходят в землю.