Чтение онлайн

Ее глаза выпучиваются, когда лицо приближается. Красные глаза сияют голодом, а жуки вываливаются изо рта в таком количестве, что ими покрыто все лицо существа. Дженни наблюдает, как они скользят по руке отца, той самой, которая сжимает ее собственную, затем чувствует, как они щекочут ее обнаженную кожу, устремляясь к телу, лицу, рту.

– Ну давай, сладенькая. Ты знаешь, я тебя люблю,– говорит ее покойный отец хриплым, почти неразборчивым голосом, и когда его рот шевелится, жуки вываливаются гроздьями, некоторые раскалывает то, что казалось зубами в пасти монстра.

Дженни пытается взывать о пощаде, когда лицо ее отца прижимается к ее. Эти жуткие красные глаза заполняют ее поле зрения; он воняет гнилой, сырой землей, как выкопанный труп.

Когда его губы накрывают ее, крик прерывается вторгшимся языком, зловонным дыханием и кишащей массой насекомых, беспорядочно карабкающихся в ее рот, безжалостно кусающих за щеки, за язык, а множество проталкивается в ее сдавленное, затихшее горло.

Его тело давит на ее обнаженную плоть, толкая вниз; ее охваченный паникой, разбитый разум кричит ей, что она…

…задыхается насмерть.

Педро давится чем-то, застрявшим в горле, затем с трудом сглатывает; горькая струя песчаной жидкости скользит по задней стенке языка, вызывая рвотный рефлекс. Он просыпается, потирая лицо, испытывая отвращение ко вкусу во рту. Он сплевывает в грязь, металлическая вывеска «Кока-колы» протестующе трещит, когда вес его тела переносится на старый облупившийся алюминий. Длинные волосы зализаны назад теплым потом. Мозг чувствует давление, словно раздулся и давит на внутреннюю часть черепа, на глазные яблоки, закупоривает носовые проходы.

В импровизированном навесе, который он соорудил на заднем дворе в тот день, устав делить комнату с армией братьев, сестер и незнакомцев, душно. Он больше не ребенок, который переодевается на глазах у кучки сопливых предпубертатных мальчишек и девочек, а последние постоянно щебечут о косметике, о том, что у них скоро появятся сиськи, и о тайне месячных…

– АЙ! – кричит он.

Какая-то хрень меня укусила.

Педро садится на потертой койке и сбрасывает стеганое одеяло. Все равно чертовски жарко.

– АЙ! Черт! Ай-ай-ай! – Теперь по нему что-то ползает – много «чего-то». Он чувствует их на обнаженных руках, ногах, под рубашкой, на плечах, груди, животе и бедрах.

Тяжело дыша, с первым проблеском паники в мозгу, он начинает ощупывать свою плоть. И стряхивает что-то со своих ног… насекомых?

Потом они снова кусаются, и ему кажется, что все его тело охвачено огнем.

– Твою мать! – кричит он, теперь уже всхлипывая; испуганный и сбитый с толку, боль обжигающая, темнота непроглядная, а жара гнетущая.

Надо убираться отсюда!

Педро стоит, все еще водя по рукам и одежде, что-то щиплет его ступни, икры, спину и предплечья. Грудь и шею.

Он сходит с вывески на сухую траву, отталкивается от синего брезента, готовый броситься к дому за помощью.

Но брезента нет.

Вместо него здесь стена. Прочная, как в доме.

– Что за черт? – говорит он в замешательстве, думая, что, может, случайно развернулся в темноте и по ошибке врезался в одну из фанерных стен. «Слишком хорошо все обустроил»,– думает Педро, и его мозг хватается за последнюю каплю легкомыслия, чтобы оставить все несерьезным, чтобы острие полномасштабной паники не вонзилось слишком сильно, не проникло в здравый смысл, не испортило процесс принятия решений.

– Так, ладно,– говорит он и поворачивается, делает три шага, вытянув руки.

Еще одна стена.

– Это невозможно! – кричит мальчик, ударяя кулаком по стене, которая сделана не из брезента и не из фанеры. «На ощупь как бетон!» – думает он, и мозг сразу же переходит в режим паники.

Укусы не становятся сильнее, но и не слабее. Он чувствует, как насекомые заползают в его длинные волосы, щекочут кожу головы, но пока не обращает на это внимания. Пока отключает эту хрень. Потому что, если он подумает об этом – правда подумает,– вообразит армию маленьких сердитых жучков, ползающих по его гладкой коже, под одеждой, по скальпу, запутывающихся в прядях волос… Что ж, тогда он окончательно сойдет с ума.

– Фонарик,– говорит Педро, выжимая последнюю силу воли, чтобы голос звучал ровно, несмотря на ощущение под босыми ногами – ощущение, что он ступает на что-то, что точно не трава, грязь, матрас или даже дерьмовая алюминиевая вывеска «Кока-колы». Что-то, что чертовски похоже на движение.– Мне просто нужно найти фонарик, и я смогу выбраться,– говорит он, но теперь в его голосе слышится легкая заминка. Пауза в записи. Ошибка в воспроизведении.

В этот момент паника сняла пальто, сбросила туфли, придвинула стул и оскалилась маниакальной улыбкой, демонстрирующей огромный ряд ярко-белых зубов, всем видом давая понять, что ей тут очень нравится, и она решила остаться на долгое время.

Педро делает шаг назад, забирается на койку, и на мгновение испытывает облегчение, почувствовав пушистую ткань под пальцами ног. Даже когда он спал с остальными, у него была привычка держать фонарик над головой, чтобы в любой момент почитать комиксы, когда остальные спали. На новом месте он не отбросил эту привычку на случай, если ему понадобится зайти домой попить или поссать посреди ночи. Он наклоняется (полностью игнорируя насекомых, ползающих под шортами, исследующих его задницу, мягкий участок за яйцами, изгиб промежности) и нащупывает подушку. Он делает полшага вперед и снова протягивает руку, нащупывая твердый металл фонарика.

Это хорошо. А плохо то, что нечто, ползающее по нему – кусающее его – ползает и по фонарю. И все же ему нужно видеть, поэтому что остается? Он поднимает фонарик, нащупывает металлический выключатель и большим пальцем выдвигает вперед.

Свет вспыхивает, озаряя его маленькую личную обитель успокаивающим белым сиянием. Педро уже плачет, но события развиваются так быстро, ему точно нужно держать себя в руках и убираться отсюда ко всем чертям.

Морщась от непрерывных уколов в ноги, ступни и кисти, он первые несколько секунд просто направляет луч света вокруг себя. Его пятнадцатилетний мозг не может полностью осознать, на что он смотрит, потому что, похоже, он был прав с самого начала. Здесь нет ни брезента, ни шатких листов фанеры размером четыре на восемь. Стены – те, что возведены исключительно во сне,– потрескавшиеся, облупившиеся и старые.

А еще крепкие.

Они выглядят точь-в-точь как стены старого дома, пробить которые возможно лишь кувалдой, ну, или бесконечно долго кулаками, ногами и когтями…

Педро громко шипит и хлопает себя по шее. В ответ чувствует еще два быстрых укуса: один в горло, другой в мякоть плеча. Его ступни словно уткнулись в раскаленные иглы. Слезы, сопли и пот текут по его лицу, и он смахивает что-то, ползущее по подбородку.

Он направляет луч фонаря на землю, и – когда понимает, что на него напало,– его грудь сжимается, а горло сводит. Чувство, как будто ты кто-то другой, берет верх, ощущение выхода из тела, что сопровождает первые стадии шока, берет его за руку и крепко сжимает.