Чтение онлайн

15.

Я ещё не закончил утешать Ларису, как приоткрылась дверь и к нам заглянул охранник, который вежливо осведомился, не желаем ли мы перекусить. Следом он присовокупил извинения в беспокойстве, ссылаясь на полученные им наставления. Опять же извинившись, он особливо выделил, что не собирается употреблять свою власть нам в излишнее зло, что он целиком на нашей стороне, что он прекрасно понимает, что мы не заслужили подобного обращения, что несчастье наше очевидно временно и остается только набраться терпения, и переспросил снова о желаемом блюде или напитке.

Я затребовал кофе, так как заметил, что именно кофе умеряет головную боль и оживляет чувства. Страж снова извинился и ответил, что кофе на сей момент отсутствует, но, дескать, он сейчас же пошлет за ним порученца и в течение сносного времени желанное питье объявится, а пока он имеет возможность угостить нас цейлонским чаем.

Я отказался от чая и, уложив Ларису, отправился к себе, где обнаружил на столе книгу в любительском сафьяновом переплете. Это был роман Пастернака "Доктор Живаго". Когда-то я пробовал одолеть столь нашумевший опус, но события отдаленных времен совершенно меня не заинтересовали. Я пролистнул страницы книги, и только волшебное имя Лара ожгло мое сознание и усилило ток крови во всем организме. Вознамерившись освежить и даже переосмыслить прежние впечатления, я увлекся розыском стихотворения о Вифлиемской звезде, как ко мне вошла невымышленная обладательница этого имени.

Лара так и не смогла уснуть и решила продолжить разговор о предстоящем будущем. Тут как тут объявился охранник, принесший поднос с двумя чашечками дымящегося кофе. Напиток оказался выше всяких похвал, истинной амброзией. Если бы не наше бедственное положение и полная неясность предстоящего, лучшего времяпрепровождения нечего было бы и желать.

Отнеся поднос с пустыми чашками, охранник вернулся и предложил нам прогуляться. Он провел нас узким слабоосвещенным коридором к встроенному в стену лифту. Поднявшись вверх и выйдя из летающего шкафа, мы очутились в великолепном зимнем саду, расположенном очевидно на крыше, так как стеклянный потолок демонстрировал голубое небо в полном его великолепии с кучевыми облаками, медленно фланирующими в одну сторону.

Сад был геометрически засажен японскими деревцами-подростками, стены были затканы виноградными лозами и вьющимися растениями с необыкновенными розовыми цветами, названия которых я не знал и вообще видел впервые. В центре растительного царства бил изукрашенный античными скульптурами фонтан, а напротив его у глухой стены находилась беседка в виде классической ротонды.

Страж пояснил, что сад в полном нашем распоряжении, что все плоды годны к употреблению, единственная просьба - ничего не ломать в приступе возможной ярости или злобы, что стекло стен и потолка наипрочнейшее и не поддастся никаким воздействиям, и удалился восвояси.

Мы провели в саду несколько часов, время летело стремительно. Мы гуляли. Взявшись за руки и порознь, играли в импровизированные прятки, аукались, пели песенки, в общем, оторвались на славу. В беседке мы обнаружили минеральную воду и трехлитровый пакет красного вина. Не скрою, я был рад осушить несколько бокалов тонизирующего питья. Лара пила только минеральную воду, она была убежденной трезвенницей и за всю жизнь не выпила и стакана чего-нибудь алкогольного.

Когда охранник вернулся и сказал, что прогулка закончена, Лариса спросила позволения нарвать и взять к себе в комнату цветы, каковое было получено незамедлительно, с теми же изысканными извинениями и акцентом на то, что мы вольны поступать, как соблаговолим. Все за исключением свободы передвижения снаружи нашего узилища.

Так потекли дни и ночи. Единственно через прогулки мы могли судить о времени суток, ибо ни наручных, ни стенных часов у нас не было; лишение их было, видимо, одним из условий нашей изоляции. Телевизор и радио отсутствовали. Газеты к нам не поступали. Завзятый книжник, я скоро наскучался бессмысленным чтением. Беллетристика меня не увлекала, философские труды наводили уныние и меланхолию, поэзия оборачивалась механической трещоткой. Только любимый Тютчев порой выводил меня из пессимистического настроения, да какой-то его эпигон с самодовольным собранием сочинений, озаглавленным "Иглы мглы", вызывал нередко усмешку неуклюжими словесными выворотами и палиндромами.

Лариса не разделяла моих критических инвектив, но тоже не любила читать книги. Она возжелала было обзавестись фортепиано и скрипкой, чтобы скрасить досуг, ибо довольно прилично играла на последней, а я с грехом пополам мог подыгрывать, вчитываясь в ноты. Начальным музыкальным образованием был я обязан незабвенной матушке, насильно вколачивавшей в меня сольфеджио, а также ещё более незабвенной супруге, любившей слушать мои клавишные эскапады и немало поощрявшей своего ленивца и байбака разрешением выпить рюмочку коньяка в завершение музыкального процесса.

Страж в просьбе окончательно не отказал, но заметил, что должен согласовать появление инструментов со своим начальством и это займет определенное время. Зато он с удовольствием поддержал разговор о музыке и вскоре принес флейту, в игре на которой оказался невероятным искусником. Играл он безо всяких нот и репертуар его был воистину неограничен. Увертюры из старых и новых опер, мелодии опереток и модных мюзиклов звучали в его исполнении вполне профессионально.

Лара поддерживала его своим пением. Голос её был хрустально свеж, мелодичен и всегда верно попадал в тон.

Так помимо прогулок у нас по вечерам появилось новое отдохновение. Может когда-нибудь я решу, что это был наиболее счастливый период моей жизни. И что, собственно, нужно для счастья: возможность лицезреть любимого человека, вести с ним душевные беседы и слышать его радостное пение. Омрачало наше блаженство лишь стойкая тень несвободы.

А вскоре в импровизированной гостиной появились фортепиано и скрипка, и уже новоявленное музыкальное трио проявляло чудеса сыгранности и оттачиваемого мастерства.

16.

А все же жизнь наша с Ларой была печальной, даже удовольствия отдавали казенщиной и мертвечиной. За стеклянными стенами нашего сада сменилась погода: почти постоянно лил дождь, иногда уже налетали снежные "мухи", солнце почти не показывалось, и лишь багровые отсветы заточенного в непроглядные тучи светила позволяли едва-едва отличать день от ночи.

Неизвестность, бывшая впереди, делала ожидание невыносимым.

Я очень боялся, как бы не подвело Лару её здоровье. Все-таки отсутствие свежего воздуха, относительно долгое заточение, а главное отсутствие ярких положительных эмоций могли привести к вспышке туберкулеза, который был у неё в очень раннем возрасте.

Сама Лара никак не выказывала ухудшение состояния, нежность её ко мне даже возросла, ласки её порой могли показаться вызывающими, если бы я не был уверен в её благонравии и порядочности. Она меня постоянно утешала и поддерживала колеблющееся мужество. К стыду своему я обнаружил, что уступаю девушке в твердости характера и философической выдержке.

К тому же я внезапно занемог, а вскоре слег окончательно. Непонятно откуда взявшаяся "испанка" взялась за меня всерьез и надолго: почти отказали легкие, словно старая дырявая гармошка, хрипящая всеми мехами; поднялась температура, и мозг мой переполнился причудливыми видениями, я стал видеть сны наяву или же проводить жизнь только во сне; сердце колотилось так быстро, словно у сжатой силками птицы.