Чтение онлайн

Январь 1917 г. Наш 11-й полк находился в окопах. Зима стояла суровая. Морозы достигали 30 градусов, солдаты от недоедания обовшивели, были плохо обуты и одеты, заболевали тифом. Февральская революция застала нас в окопах. 3 марта 1917 г. я со своим пулеметным взводом командирован в Тарнополь за получением фуража. На улицах города мы встретили колонны рабочих, солдат с красными знаменами, на плакатах надпись: «Долой войну!» В колоннах пели революционные песни: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног». В других колоннах пели: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов».

Нам, солдатам-пулеметчикам 11-го полка, надоела война, мы ненавидели царский режим, принимали все меры к тому, чтобы его свергнуть. Вот и сбылась наша мечта, царь Николай был свергнут. Об этом узнали в Тарнополе. Мы от всей души приветствовали. Вернувшись в пулеметную команду, нас встречали солдаты-пулеметчики, расспрашивали обо всем случившемся. Что мы видели и слышали, я им рассказал. В полку было известно, до окопов оно не дошло, в ротах-командах собирались солдаты, открылись митинги, на которых избирались, организовывались солдатские комитеты. Некоторые офицеры сами снимали свои погоны, а с других срывали солдаты, в некоторых ротах возникали драки между офицерами и солдатами. Солдаты бросали винтовки, снимали со своих плеч погоны и уходили из рот. В конце марта 1917 г. на полковом совещании от пулеметной команды было избрано пять солдат, в том числе и я был делегатом полкового совещания солдатских депутатов. На совещании ораторы призывали солдат, офицеров не бросать оружия, подчиняться избранным Советам солдатских депутатов. И так начинался 1917 г. в борьбе за власть Советов, я стал добровольцем, активным участником этой борьбы с оружием в руках.

В конце 1917-го и начале 1918 г. на солдатском комитете меня избрали помощником командира вновь сформированного добровольческого летучего отряда. На этом же заседании меня приняли в кандидаты РКП(б).

Пулеметный отряд получил назначение в Петроград в распоряжение Петроградского гарнизона, но так и не доехал до Петрограда. В районе Невеля было приказано срочно разгрузиться. Район был охвачен заревом пожаров, горели дома помещиков, стога с необмолоченным зерном, сортные дворы, ж.-д. пакгаузы. Прибывающие эшелоны из Петрограда на ст. Невель задерживались нашим отрядом, бежавших солдат с фронта и казаков из охраны Керенского обезоруживали. Отказавшихся сдать оружие и коней приказано расстреливать. Разоружившихся направляли в комендантское управление. На отряд возлагалась охрана и наведение порядка на ж.-д. в районе Невеля. Задержанным солдатам царской армии разъяснялось: не бросать оружия, с оружием в руках вступать в ряды Красной гвардии, на защиту Родины.

Всю Гражданскую войну мы с оружием в руках защищали молодую Советскую республику. В то время солдаты были плохо одеты, голодны, многие из нас обуты в лапти.

В районе Красной Горки я был контужен при взрыве ж.-д. полотна. Был отправлен в госпиталь, где мог только очнуться, но ничего не слышал, была полная глухота. Спросил рядом лежавшего раненого товарища: где же я нахожусь? Ответил: на медпункте; но ничего не смог сообразить, кругом осмотрел, себя ощупал, вроде все цело, но сильно болели голова и грудь. Так хотелось что-нибудь поесть, но ничего не было покушать, на второй день дали нам суп из манной крупы и маленький сухарь. Боль в голове не утихала. В небольшом помещении раненых так было много, и все они от боли стонали. Через несколько дней в госпитале я заболел брюшным тифом. По выздоровлении был направлен в Москву в выздоравливающую команду в Дом Курникова на Каляевской улице [44] . В подвальном помещении, помещение не отапливалось, был страшный холод, окна заморожены, на подоконниках лежал лед, спали на общих нарах, не снимая шинелей, которые не грели. Питание состояло из супа, мороженной картошки, заправленной гнилой чечевицей, одной осьмушки хлеба с какой-то примесью вроде мелкой мякины. Примерно на пятый день из выздоравливающих заболело несколько человек брюшным тифом, в том числе заболел и я возвратным тифом. В начале марта 1919 г. из госпиталя отпустили меня на поправку на родину на 2 месяца.

По выписке из госпиталя вместо моей шинели одели меня в рваный черный полушубок и рваные ботинки с грязными обмотками, гимнастерка защитная из разных заплаток, черный картуз с лаковым козырьком. Из Москвы до Алексина еле-еле добрался, т. к. поезда ходили очень плохо, и те были переполнены мешочниками, едущими искать хлеба. До Петрищево пришлось идти пешком, снег раскис, превратился в воду. Ботинки мои наполнились водой, ноги до колен были мокры. Домой старался прийти как можно позже, ночью, чтобы никто не встретился, стеснялся показать свое обмундирование. Деревней прошел – меня никто не заметил, т. к. было очень темно, а в деревне не было керосина, время позднее, почти все спали. Подхожу к дому, из дома залаяла наша собака Тюльпан, которая узнала мой голос, подбежала, стала ласкаться. Дома все как будто спали; но нет, не спали, был виден малюсенький огонек, это горела крохотная коптилочка, снаружи света и не заметишь. Посмотрел в окошко, вроде кто-то разговаривает, постучал в дверь, послышался голос: «Кто там?» Голос отца. «Это я, Данила». И слышу, отец сказал матери: «Авдотья, Данила пришел». Отворилась дверь сеней избы, и сразу мать спросила: «Откуда бог принес тебя?» – «Из Алексина». – «И как же ты дошел в такую слякоть? Скорей разувайся». И я стал снимать все мокрое, отец подает валеные сапоги, мать – белье и говорит: «Милый мой сынок, полезай скорей на печку». А сама стала убирать мое обмундирование, при свете коптилки никак не может поверить, что же со мной случилось, определяя по снятой одежде, и говорит: «Кто же тебя так снарядил в такое страшилище, милый мой сыночек, до чего же ты довоевался и одежонки себе не заслужил». Отец говорит, что хорошо, что жив-то остался, одежду наживем, полезай на печку, грей ноги. Влез на теплую печку и скоро заснул. Утром на следующий день слышу, мать тихо толкает: «Сынок, вставай, слава богу, вижу тебя живым». И заплакала, и еще раз повторила: «Где же тебя в такое страшилище снарядили?» Говорю: «В госпитале». – «Значит, ты был ранен?» – «Нет, болел тифом».

Эта встреча мне запомнилась на всю мою жизнь. На стене весело в большой рамке мое фото 1916 г.: снимок в окопах в шинели, полна грудь крестов и медалей, на глазах матери снова появились слезы. В доме хлеба не было, но все же к чаю испекла мать лепешек из неочищенной протертой картошки вместе с шелухой; получились хорошие лепешки. Вместо чая была заварена ромашка. Деревня питалась разными травами, щавелем, кочетками, анисом, желудями, попурями, липовым цветом, пили клиповику. Деревня буквально голодала и превращалась в сплошных мешочников, уезжающих за хлебом в разные губернии: Тульскую, Орловскую, Курскую и другие. Зерно, муку и другие продукты, хлеб – все это покупалось только в обмен на вещи, продававшие денег не брали, а только требовали разные вещи. Пальто, костюмы, обувь, белье, золотые, серебряные вещи, если нет никаких вещей, то с тобой и не разговаривают, обмен товара производили на зерно, муку. У моих родителей этого не было. Жизнь с каждым днем становилась все труднее и труднее. В деревне организовываться стали группы на поездку за хлебом. Поехали и мы с отцом за Тулу, в р-н Черные Грязи; деревня большая, народу мешочников с мешками много, а у нас нет никаких вещей, и с нами никто не хочет разговаривать. Подошли к дому, крытому железом, на крыльце стоял солидный мужчина. Мы еще к нему не подошли и слышим: «Меняю зерно и муку на серебро, золотые вещи». У меня с собой были кресты, медали; он увидел у меня золотой крест Георгиевский, говорит: «Вот крест возьму». Сторговались – за крест золотой дал нам два мешка муки. Три креста и четыре медали в 1918 г. пожертвовал на построение Красной Армии.

После всего в деревне я пробыл очень мало, в деревнях Тарусского уезда кулаки и другие антисоветские враждебные элементы всячески пытались сорвать работу по оказанию помощи частям Красной Армии и по мобилизации сил рабочих и крестьян на отпор врагу. В начале мая, не дожидаясь окончания отпуска, отправился в Тарусский военкомат, был принят в формировавшийся заградительный добровольческий отряд. В военкомате я встретил однополчанина-пулеметчика моего взвода, он был член ревкома и начальником отряда ЧОНа. Предложил мне организаторскую работу как булочнику. Организовать пекарню, чайную при вновь организующемся городском клубе. За эту работу охотно я взялся, но не прошло и месяца, начался призыв коммунистов и кандидатов в Красную Армию. По запросу Калужского губвоенкомата надо откомандировать имеющихся добровольцев-пулеметчиков в распоряжение калужского горвоенкомата. В губвоенкомате пробыли двое суток, на третьи сутки нас направили десять тов.пулеметчиков в Москву, в распоряжение ВЧК (Лубянка, 2). Из 10 товарищей я был назначен старшим. С пакетом явился на 2-й этаж начштаба (фамилию забыл). Спросил: «Где ваши люди?» – «Возле подъезда». Со мной послал товарища, который нас повел во двор дома. Я построил людей, к нам подошел высокий худощавый товарищ, спросил, откуда прибыли, ему доложили, что из калужского губвоенкомата. Спросил, коммунисты есть, нас оказалось трое, остальные беспартийные. У всех спросил воинское звание, из 10 товарищей я один был старший унтер-офицер и полный Георгиевский кавалер. Высокий худощавый сказал мне: «Вот это хорошо, – показал на меня: – Его направьте на автокурсы с тем, чтобы обучал шоферов пулеметному делу и сам изучал автодело».

Итак, из десяти я один был направлен на автокурсы. По окончании распределения приказали накормить. Столовая была в доме 12, обедали: суп пшенный с консервами, кусок хлеба, накормили досыта. Тут же после обеда поехал в автошколу, явился к начальнику школы т.Гловенко, который говорит: «Мне о вас уже сообщили». Я ему сказал: «Что-нибудь плохое?» – «Нет, только хорошее, в старой армии были в пулеметно-учебной команде. Да, вы как бывший взводный командир будете обучать автокурсантов пулеметному делу, в свободное время будете изучать автотехнику». А времени так мало оставалось для изучения автомашин. Желание было большое познать автомобильное дело, я чувствовал, что этого требует война. Курсы мне понравились: дисциплина была строгая, повсюду требовалась большая аккуратность и четкость на занятиях. В казарме было чисто, тепло, питание из двух блюд: суп из сухой картошки, чечевичная каша «Шрапнель» и хлеба одна осьмушка (это каждый день), вечером был кипяток. Все это мы считали за большое счастье. Недолго пришлось побывать курсантами, поверхностно ознакомились с мотором, научили держать руль – «баранку». Запомнился висевший в зале плакат: «Тише ход на повороте, реже тормоз нажимай, чаще смазку проверяй». Так и не пришлось окончить автокурсы. Повсюду шла Гражданская война, тучи войны подвигались все ближе к Москве, повсюду возникали бандитские налеты, становилось все мрачнее, война все больше разгоралась. Фронт все ближе подходил к Москве. Деникин, Мамонтов подходили к Орлу. Штаб Южного фронта прибыл в г. Серпухов.

В первых числах сентября 1919 г. автокурсы прекратили занятия, пошли все на фронт, меня с двумя товарищами направили в Автобоевой отряд имени Я.М. Свердлова: как добровольцев несколько человек направили в третий Дом Советов в распоряжение командира Автобоевого отряда тов. Конопко и зам.командира тов. Соколовского по техчасти. Ком. отряда спросил нас: «Небось кушать хотите?» Мы в один голос: «Да, хотим, если возможно, покормите, мы еще ничего не ели». Тов. Соколовский позвал повара Котона: «Накорми их досыта, тов. Котона». Повар налил по котелку мясного супа и по куску мяса, большой кусок хлеба. Повар сказал: «Этот хлеб и каша пшенная привезены из Тамбова, если будет маловато супа, подбавлю». К кухне подошел человек в засаленном комбинезоне, спросил: «Новички, шоферы?» – «Нет, мы с курсов шоферов, пулеметчики». Добавил: «Ну как, заправились?» Сказали: «Так вы нас вкусно покормили, такой заправки мы не смогли и припомнить и подумали, это, наверное, нас заправили на неделю, а то и больше». Соколовский стал нас знакомить с порядком отряда, с товарищами, подъехавшими из Кремля, – привозили запчасти и что-то другое. Я подумал, какой хороший командир и коллектив, нас это больше воодушевляло, я подумал, с таким коллективом не пропадешь. В этот же вечер с тамбовского фронта вернулся отряд. Мы подружились и с ними. Прибывшие фронтовики немного пробыли в Москве, на второй день из Кремля стали пополнять отряд автомашинами и снаряжением: пулеметами, патронами, горючим, запчастями, которых было мало; дано указание в течение двух суток исправить автомашины, получить новые. Проверка и ремонт машин, оружия, подготовка шли день и ночь, не чувствуя никакой усталости. Ремонт боевых машин был закончен, все было готово к отправке на фронт. При распределении я и Януш вновь назначены на автомашину тов. Игнатовича. Он был начальником боевой машины, а механиком – Иоган Буш. На каждой боевой машине было по два пулеметчика. Водитель, один заместитель, а всех автомашин «Фиатов» 15 боевых и три броневика «Остина».

Вспоминается, осень была суровая, сентябрь и начало октября шли обильные холодные дожди со снегом. Закончилась подготовительная работа по комплектованию всем необходимым. Отряд был готов. Осталось получить боевое назначение. Приказ получили: Южфронт, в распоряжение 1-й Конной армии. По прибытии в г. Серпухов, где расположился штаб Южфонта, отряд был задержан, дано распоряжение оставить отряд в резерве штаба фронта, командир отряда Конопко и все бойцы запротестовали против резерва. Командир Конопко был арестован. Вновь из Москвы получено распоряжение. Отряд должен следовать в распоряжение 1-й Конной армии. Таков был приказ Кремля. Погрузка отряда боевых автомашин на платформы была закончена молниеносно, в течение нескольких часов. Несмотря на проливной дождь со снегом, к утру машины все были покрыты снежным льдом. Это было примерно 10 октября 1919 г. В Серпухове мы пробыли около двух суток. В то время политуправление выдало нам партийные билеты, а у кого были кандидатские карточки, обменяли на партбилеты. Из отряда многие были приняты в кандидаты РКП(б), отряд в то время состоял из 95% коммунистов и добровольцев, – вот каков был отряд, ехавший на борьбу с Мамонтовым, Шкуро, Деникиным, а часть отряда была оставлена для охраны Кремля.

Примерно на следующий день после формирования дано указание Южфронту о немедленном направлении на Воронежский фронт в распоряжение 1-й Конной армии; по пути на фронт еще раз проверка, т.е. уточнение, чтобы каждый знал свою боевую машину и водителя машины, а их было 15 и 3 броневика. Были следующие товарищи: Игнатович, Пискунов, Несмеянов, Дамбит, Архипов и другие. За машинами было закреплено по два пулеметчика. Надь Януш и я были на машине Игнатовича. От Серпухова до Воронежа путь был довольно трудный, т. к. были сильные снежные метели, снегопады, пути ж.-д. засыпало снегом, и паровоз наш был не в силах тащить эшелон, несколько раз останавливался на пути следования, т. к. не хватило топлива, приходилось паровозу преодолевать большие трудности, линия заносилась сугробами снега. Путь был тяжелым. В Воронеж прибыли примерно числа 25—27 октября 1919 г. 1-я Конная армия была в Воронеже. По прибытии в Воронеж на привокзальной площади было многолюдно, вокзальное помещение переполнено солдатами. Наш эшелон остановился на первой линии вокзала, ожидая дальнейшего распоряжения. В начале нашего прибытия ожидали бронеотряд, состоявший из одних бронемашин, а тут оказалось только три бронемашины и 15 автомашин. Бронемашины их очень радовали, в их лицах было много радости, они были готовы нас на руках носить.