Длинные зимние выходные
Шрифт:
– Стоило ли так хлопотать, Изольда Альбертовна! – распиналась Данилова, радуясь, что удалось пресечь разгоревшуюся было истерику.
– Ну как можно! Риточка Павловна! У вас же торжество!
Торжество… Я, вздохнув от тоски, заглянула на кухню: торт и в самом деле был хорош! Моему неискушённому взгляду он показался шедевром кондитерского искусства, по крайней мере в его декоративной составляющей.
Наконец мужчин призвали спуститься, принесли и водрузили на стол торт. Рита с осторожностью его разрезала и раздала всем по огромному куску! Воцарились мир и спокойствие, и чинное чаепитие началось.
Однако тревога вскоре вернулась в душу Изольды Альбертовны. Она чувствовала, что Леры мы не дождемся. Ранняя темнота зимнего дня сбивала с толку, а ведь было еще совсем не поздно – Альбертовна вполне могла бы и дальше наслаждаться светским мероприятием; но она заторопилась домой, из чего следовало, что ее беспокойство и в самом деле было непритворным.
Митю с Машей снарядили провожать, и через некоторое время мы остались одни. Обсуждать наконец-то завершившееся торжество не хотелось. Только Вадим перед уходом наверх заметил, что Альбертовна была на редкость в ударе, на что Рита, бросившись ее защищать, разъяснила мужу, что у бедной женщины был непростой период, и скоро она вернется в свое обычное состояние, гораздо более мирное.
Мы с Ритой быстро возвратили гостиной ее обычный вид и с бокалом вина уютно устроились на диване. Наступила самая приятная часть этого дня…
К сожалению, она не продлилась и пяти минут… телефон Риты очень некстати разразился звонком: Изольда Альбертовна, рыдая, сообщила, что дачу обокрали…
Кража
– Я так и чувствовала, так и чувствовала, что что-то случится – тихонько всхлипывала Изольда Альбертовна, когда мы с Ритой и Вадимом, захватив по дороге возвращавшихся детей, столпились в гостиной Гревских.
Под гнетом мучительных злоключений бывшая актриса превратилась во вполне обычную женщину – без восклицаний и заломов рук, присмирившую бьющуюся птицу души и говорившую печально, а, учитывая обстоятельства, и достаточно спокойно, что, впрочем, скорее всего было результатом успокоительных средств…
Здесь же находилась и сиделка, которая оставалась с хозяйкой до нашего прихода. Лера еще не вернулась… Ее встреча с подругой на станции как-то затянулась… странно – платформы пригородных поездов не те места, которые способствуют длинным задушевным разговорам, особенно зимой…
Сиделка, рассказав, что была очень занята вечерними процедурами и никого, кроме девушки, да и то мельком – не видела, возвратилась на свой пост в спальню к больному.
Игорь Сергеевич уже уснул, и хотя гостиная была довольно далеко от его спальни, все старались говорить тихо. Впрочем, мы в основном молчали, слушая Изольду Альбертовну.
Выяснилось, что из комода в гостиной, на который все тут же уставились, пропала большая сумма денег, недавно приготовленная, чтобы оплачивать расходы врачей, сиделок, медсестер и для покупки дорогой автоматической коляски, заказанной еще месяц назад и ожидавшейся со дня на день.
– Я сразу заметила, что что-то не так, – рассказывала Изольда Альбертовна, – ящик комода был приоткрыт. У меня редко бывают наличные, но тут мне пришлось снять крупную сумму, а я всегда волнуюсь, когда деньги в доме, поэтому, войдя в гостиную, первым делом взглянула на комод. Я тут же подошла и выдвинула ящик, – Альбертовна подошла к изящному антикварному комоду, открыла ящик и вытащила резную деревянную шкатулку. – Вот эта шкатулка, где я держу деньги, была на месте, я открыла… а она пуста… – разрыдалась Изольда Альбертовна.
Мы даже не догадались присесть и стояли обескураженные, не зная, что делать.
Первым пришел в себя Вадим:
– Из-за денег не волнуйтесь – мы, конечно же, поможем вам оплатить расходы, на которые вы приготовили деньги, – уверенно проговорил он, – пусть это вас не беспокоит… Но почему вы еще не вызвали полицию?
Не раздумывая, он достал телефон и уже собрался было это сделать, как Изольда Альбертовна бросилась к Вадиму, схватила за его руку, и, рискуя разбудить академика, громко вскрикнула:
– О, Боже! Нет! Нет! Никакой полиции!
– Но почему?! – возмутился любящий во всем порядок Вадим. – Найдут вряд ли, конечно; но сообщить надо: мало ли что! Да и сумма довольно крупная – могут постараться…
– Как вы не понимаете?! – всплеснула руками Изольда Альбертовна. – Это же невозможно скрыть: полиция в доме!!! Это убьет Игоря Сергеевича! Он только-только начал выздоравливать… Малейшее расстройство и… я… я даже не знаю, чем все это может закончиться…
– И потом… – продолжила она как-то уже отрешенно, – деньги… деньги, конечно, важны… но не они главное…
– Пропало что-то еще? – догадалась я…
– В основном всякая мелочь: бронзовая статуэтка – ерунда, советская поделка, – старые бусы из горного хрусталя в оправе… могли принять за бриллианты… Все это лежало тут же в комоде… на дне ящика… И странно, тут же в ящике стоит еще одна шкатулка – с моими драгоценностями, а их почему-то не тронули… – Альбертовна замолчала и, казалось, задумалась…
– Что еще? – продолжала требовать я, чувствуя: дама что-то недоговаривает…
– Картины… Две небольшие картины из кабинета Игоря Сергеевича.
– Они очень ценные?
– Нет-нет! Они совсем ничего не стоят; но тем не менее эти картины – самое важное, что могло пропасть из дома. Понимаете… Игорь Сергеевич очень любил и почитал своего отца; я бы даже сказала – боготворил… – почему-то колеблясь, проговорила Изольда Альбертовна.
Раздражение заметно мелькнуло в ее голосе. «Застарелая ревность к отцу мужа, – диагностировала я, – вполне, впрочем, понятная… Ее саму никогда, похоже, не баловали такой любовью, которая отдавалось почившему уже кумиру».
– Эти картины – его, – продолжала Альбертовна. – Единственное, что муж забрал из Приморска, когда переехал в Ленинград, были вещи отца: в основном книги и дневники. Ну и несколько картин. Сергей Ильич жил аскетом, для него основным в жизни была работа. Но эти картины он любил. Со слов мужа я знаю, что он неизменно вешал или устанавливал их так, чтобы они всегда были перед письменным столом, всегда перед глазами. Игорь Сергеевич сохранил эту традицию. Эти картины, конечно, трудно назвать живописью… Но ведь кроме рабочих книг и материалов, это то немногое, что осталось ему от того, кто ему действительно был дорог… В этом случае вещи утрачивают свой изначальный смысл…