Чтение онлайн

– Под виселицей ходите, я работаю на Мередитта!

– Ну и чо? – ответил один.

– Чо тогда приперся? – спросил второй.

– За Пимблтоном! – крикнул Койн.

– Так его тут уже сколько дней нет, - ответил второй, мирно положив дубинку на плечо. – Он в богадельне, болеет.

– Чем? – сделал круглые глаза Койн.

– Прострелом, - ответил один брат и оба заржали.

– Ребят, ребят, вы сейчас можете неплохо заработать, - сказал Койн, потрогал бровь и посмотрел, сильно ли испачкались в крови пальцы. – Показываете мне богадельню, и мой лорд платит вам за это нормальный гонорар. Идет?

– Что-то сомнительно.

– Нормально – это сколько?

– Ребят, все решаемо! Переговоры – начало сотрудничества! – кисленько улыбнулся сержант.
– А ты.. – Койн обернулся в сторону закрытой двери, - Сука глупая!

Корабль женщины, держащей себя за уши

В круге света от фонаря красное, перекошенное опухолью лицо Джека Треуха – неестественно раздутая щека, висок и покрытое волдырями верхнее веко - появлялось и снова уходило в темноту. Почувствовав себя плохо, Джек лег на живот и повернул голову на бок, здоровым ухом вниз, так он лежал и теперь. Фонарь на кольце, продетом в отверстие потолочного бимса, оставался относительно неподвижен, а гамак Джека несильно раскачивался, то вынося его лицо в круг света, то снова пряча. Доктор Пенн и капитан Литтл-Майджес сидели с двух сторон от него, один на бочке, другой на ящике, и переглядывались.

За весь день 16 июня капитан не отдал ни единого распоряжения, ни один матрос не поднимался на марсы, и корвет «Память герцога Мальборо» шел под теми же парусами, что в спешке подняли накануне, стремясь уйти от берегов безымянного острова, - это гнев лорда Финдли парализовал жизнь корабля. День несчастий начался с того, что, попустительством лейтенанта Пайка отрезвившись после многодневного запоя, сэр Джон ранним утром вышел на палубу и потребовал назвать точное местонахождения «Памяти», а также точнейшее расстояние до Нового Амстердама. Капитан решил, что лед между пассажиром и старшим командованием достаточно растоплен, чтобы можно было говорить о подобных вещах начистоту. Когда он небрежно и с улыбкой рассказал, что находятся они неподалеку от того, что называть неприлично, а точнее определить местоположение не представляется возможным, последовала буря. Финдли пребывал в посталкогольной меланхолии и огорчился сильнее, чем мог бы при иных обстоятельствах. Он схватил Литтл-Майджеса за шейный платок и выволок со шканцев на шкафут, демонстрируя собственный непреодолимый страх перед потерей власти над течением событий. На шкафуте он заставил кэпа смотреть вверх и тыкал пальцем в грота-рей, крича, что именно там кэпу болтаться. Лейтенант Пайк, ставший свидетелем сцены, молчал, держал руки за спиной и не поднимал глаз: ему стало стыдно за обоих, в особенности – за своего капитана, которого настиг паралич воли. Кэп отчаянно боялся Финдли и сдался без единого слова. «Мы можем определить широту», - сквозь нервный смех проговорил Литтл-Майджес. Это была правда: Пайк умел обращаться с триангуляционными приборами, а Пенн ладил с математикой, вместе они могли бы с горем пополам найти ту прямую линию длиной в месяц пути, на одном из участков которой сейчас волею божьей находились. Сам капитан в деле навигационных вычислений был нулем. «Так определяйте!» - чуть не со слезами на глазах крикнул Финдли и замахнулся тростью. Лейтенант не выдержал более оставаться свидетелем скандала и ушел на поиски Пенна. Тот, как выяснилось, лежал у себя и жестоко болел после приема датуры. Поднять его удалось лишь ко времени, когда полдень давно миновал. Триангуляционные замеры следовало проводить ровно в полдень, и это известие вызвало вторую волну ярости лорда Финдли. Он пообещал уголовное разбирательство каждому, кто прикоснется к парусу или веревке до того момента, как ему истинно и подробно сообщат, в каких широтах находится корабль и куда он продвигается. Капитан сказал «хорошо» и ушел к себе. Пайк не мог сказать «плохо» , если капитан сказал «хорошо», потому тоже покинул палубу, намереваясь далее сколько потребуется лежать в своем гамаке носом к стене, и катись оно все. Что касается команды, мало кто понимал гибельность праздного дня в море, слишком хорошо зная гибельность рабочих дней: никого не пришлось дважды просить ничего не делать. Один только док привидением бродил по верхней палубе среди пушек и бездельничающих морячков и учился заново ощущать себя на этом свете после воронки дурманных кошмаров. Так прошел день, пока в сумерках Пенн не спустился в кубрик, посмотреть, отчего матросы не дрыхнут в трюме, а трутся на палубе под солнцем, и где Треух.

Фонарь стоял на месте, гамак качался, разорванный хрящ в ухе между обескровленных полосок кожи желтел как начинка.

– Мое счастье, что не загнал иглу под ноготь, пока шил. А то бы и мне конец, - нарушил тишину Пенн. Услышав человеческий голос, Джек забеспокоился и стал высматривать что-то на потолке своим налитым кровью глазом с деформированной радужкой. Не имея возможности повернуть голову, он видел только потолочную дранку и фрагмент бимса с фонарной цепью.

– Как мне теперь душу свою спасти? Человеком ли я умру-то теперь? – спросил он у кого-то.

Никто из матросов на эту ночь не пришел спать в кубрик, где лежал заболевший. Все отвязали свои гамаки и ушли ночевать на палубу. В команде было немало опытных профессионалов, служивших в эскадрах, иные из которых до половины состава теряли в эпидемии желтой лихорадки, более точно называемой испанцами «черной блевотиной» , – они тоже предпочли удалиться.

– Человеком, - сквозь зубы ответил Пенн и принялся раскуривать трубку. – Не выдумывай…

– Джек, - обратился к больному Литтл-Майджес, – ты присоединишься к свите Иоанна Крестителя. Он тебе дважды покровитель: по имени и потому, что он покровитель всем лишившимся головы, або какой-нибудь ее части. Отличная участь, как у короля Карла, а ты скулишь.

Некоторое время они просидели в тишине. Пенн дымил крепкими клубами, Литтл-Майджес тоже достал завернутую в вышитый платок трубку, продул ее и почистил пальцем чашечку.

– Во время чумы мы ездили в Ипсвич, - вдруг сказал Пенн. От первой выкуренной за день трубочки его взгляд прояснился. Налитый кровью глаз Треуха заворочался в глазнице; Джек искал источник голоса. Пенн рассмеялся. – Ну и дыра же этот Ипсвич.

Литтл-Майджес отвлекся от трубки и уставился на Пенна.

– А чтой-то ты вдруг ее, нечистую, помянул? – спросил кэп и тут же сам ответил на свой вопрос, - Ты думаешь…. ?

Док кивнул, вынул изо рта трубку и ткнул мундштуком больному под ухо.

– Вот бубон. А ты думал, что это?

Кэп ссутулился и посмотрел на Пенна снизу вверх.

– Я думал, просто болезнь. Болезнь вообще. Ты уверен? Это точно она?

– Крайне вероятно.

Литтл-Майджес внезапно выпрямился, улыбнулся, хлопнул себя по коленям, встал, сказал: «Годится!» - и ушел наверх. Пенн проводил его взглядом и с любопытством потрогал пальцем опухоль на голове Джека. «Или нет…»

Капитан выбрался на палубу, где на шканцах темной в сумерках и неподвижной фигурой стоял лорд Финдли, отряхнулся, приосанился, снял шляпу, взъерошил волосы на макушке вокруг лысины-тонзурки, нахлобучил шляпу и, топая, направился к пассажиру.

– А ветер-то какой хороший! – во всю глотку гаркнул Литтл-Майджес прямо у него за спиной, - Вест! Прямо-таки вест-вест тень вест, а мы на месте полощемся как цветочек в проруби!

Финдли обернулся и смерил капитана взглядом, который должен был заставить замолчать его, но кэп нарочито смотрел мимо своего пассажира и делал запрещенное – командовал.

– Увалимся под ветер! Джек, что ты там в носу копаешь, становись к штурвалу, поворачивай фордевинд! Кливер долой, фок, грот, крюйс, бизань, марсели обрасопить по ветру! Грот-брамсель долой. А, не, оставьте, быстрее пойдем.

Кое-кто из матросов не торопился трогаться с места. Одни, соскучившись за день, весело откликнулись на призыв поработать, начисто забыв о дневном посуле Финдли провести по уголовной каждого, кто притронется к рангоуту. Литтл-Майджес, изящно качнув корпусом, обошел пассажира по левому галсу и отправился сперва на полуют, а затем на бак – наводить порядок. Те, кто отнесся к приказу с недоверием, получали отеческого пинка под зад или в почки. Капитана словно подменили, да и сэр Джон был не тот, что днем. Финдли исчерпал источник энергии, помогавший утром волочить капитана за грудки. Кроме того, он проголодался, но подойти наугад к какому-либо матросу и потребовать себе провианта не мог по труднообъяснимым причинам. Он верил, что есть вещи, которые должны делать за него другие люди. Даже подойти и сказать «Эй ты, как бы тебя ни звали, мне нужна куриная нога, галеты и спиртное - какое осталось. Если это будет сбродивший сахар-сырец, я огорчусь, но не слишком» - работа, которую должен выполнять человек определенного статуса, ниже члена палаты лордов. Именно таким был мир в голове лорда Финдли. Проведя без мяса и подбадривающих напитков целый день, он устал, измотался, стал казаться еще старше, чем был и желал, чтобы все наладилось без него, само по себе. Он выдохся, а Литтл-Майджес отчего-то – нет. Кэп испытывал разнообразные унижения целый день, но сейчас стоял на палубе, энергичный и веселый, как кокер-спаниэль. Финдли почернел лицом и сам подошел к нему.

– Я тебе запретил произносить команды, я дал совершенно ясные указания на этот счет. Думаешь, ты здесь деспот? Ты лысеющий шут, ты получил свою должность в результате ошибки, нелепого анекдота, я верну тебя туда, откуда ты вылез, нет, еще лучше – я даже не буду настаивать на высшей мере, но я добьюсь, чтобы в Плимуте ты солнца дальше пристани не увидел. А теперь разворачивай, - Финдли стал говорить все тише, вытягивая губы и приближая лицо к физиономии кэпа, - разворачивай эту бадью обратно, мы будем стоять на месте, пока я ты не скажешь мне, где мы находимся.