Отрывок из поэмы, посвященной М. Д. Челышову. — Ред.
Кто Библию почитывал,Тот знает: ВалтасарТвердыней стен рассчитывалСломить врагов удар.Давал пиры он, резвымиЖенами окружен,И был врагами трезвымиЖестоко побежден.Бог в помочь тем, кто труднуюБорьбу ведет с вином!Заслужат славу чуднуюОни в краю родном.
Из кн.: Алкоголизм в художественной литературе. Хрестоматия. М.; Л.: Госмедиздат. 1930.
Жизнь в трезвом положенииКуда нехороша!В томительном боренииСама с собой душа,А ум в тоске мучительной…И хочется тогдаТо славы соблазнительной,То страсти, то труда.Все та же хата беднаяСтановится бедней,И мать — старуха бледнаяЕще бледней, бледней.Запуганный, задавленный,С поникшей головойИдешь как обесславленный,Гнушаясь сам собой;Сгораешь злобой тайною…На скудный твой нарядС насмешкой не случайноюВсе, кажется, глядят.Все, что во сне мерещится,Как будто бы назло,В глаза вот так и мечетсяРоскошно и светло.Все повод к искушению,Все дразнит н язвитИ руку к преступлениюНетвердую манит…Ах, если б часть ничтожную!Старушку полечить,Сестрам бы нероскошнуюОбновку подарить!Стряхнуть ярмо тяжелого,Гнетущего труда,—Быть может, буйну головуСносил бы я тогда!Покинув путь губительный,Нашел бы путь иной,И в труд иной, свежительный,—Поник бы всей душой.Но мгла отвсюду чернаяНавстречу бедняку…Одна открыта торнаяДорога к кабаку.
Не ветры веют буйные,Не мать — земля колышется —Шумит, поет, ругается,Качается, валяется,Дерется и целуетсяУ праздника народ!..Как вышли на пригорочек,Крестьянам показалося,Что все село шатается,Что даже церковь старуюС высокой колокольнею
* * *
Шатнуло раз-другой!..По столбовой дороженькеИ по окольным тропочкам,Докуда глаз хватал,Ползли, лежали, ехали,Барахталися пьяные,И стоном стон стоял.Скрипят телеги грязные,И, как телячьи головы,Качаются, мотаютсяПобедные головушкиУснувших мужиков.Дорога многолюдная,Что позже — безобразнее:Все чаще попадаютсяИзбитые, ползущие,Лежащие пластом.Без ругани, как водится,Словечка не промолвится.У кабаков смятение:Подводы перепутались,И спутанные лошадиБез седоков бегут;Тут плачут дети малые,Тоскуют жены, матери:Легко ли из питейногоДозваться мужиков?Умны крестьяне русские,Одно нехорошо:Что пьют до одурения,Во рвы, в канавы валятся —Обидно поглядеть!
35
Из кн.: Алкоголизм в художественной литературе. Хрестоматия. М.; Л.: Госмедиздат. 1930.
С. Есенин. Годы молодые с забубенной славой
Годы молодые с забубенной славой,Отравил я сам вас горькою отравой.Я не знаю, мой конец близок ли, далек ли,Были синие глаза, да теперь поблекли.Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.Руки вытяну — и вот, слушаю на ощупь:Едем… кони… кони… снег… проезжаем рощу.«Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден не слабым!Душу вытрясти не жаль по таким ухабам!»А ямщик в ответ одно: «По такой метелиОчень страшно, чтоб в пути лошади вспотели».«Ты ямщик, я вижу, трус. Это не с руки нам!»Взял я кнут и ну стегать по лошадьим спинам.Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.Вдруг толчок… и из саней прямо на сугроб я.Встал и вижу: что за черт — вместо бойкой тройки…Забинтованный лежу на больничной койке.И заместо лошадей по дороге тряскойБью я жесткую кровать мокрою повязкой.На лице часов в усы закрутились стрелки.Наклонились надо мной сонные сиделки.Наклонились и хрипят: «Эх ты, златоглавый,Отравил ты сам себя горькою отравой.Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли,Синие твои глаза в кабаках промокли».
Г. Успенский. Кузька
Публика разбрелась. На сердце Кузьки становилось все тяжелей и тяжелей: он не выносил с гулянья ни одного приятного ощущения; рубль семь гривен, которые он пожертвовал себе на увеселенья, были целехоньки.
«Неужели ж, — подумалось ему, — с тем и домой воротиться?» Как за последнюю надежду ухватился он за мысль снова пойти в кабак.
В кабаке было множество посетителей! Пили, говорили с пьяных глаз что-то совсем непонятное, спорили, жаловались. Внимание Кузьки было привлечено компанией подгулявшей молодежи.
— Нет, не выпьешь, — крикнул один.
— Ан врешь!
— Что такое?
— Да вот Федор берется четверть пива выпить на спор!
— Дай, об чем?
— И спорить не хочу!..
— Нет, нет, пущай его! Друг, пива!
— Поглядим!..
Явилась четверть пива в железной мерке; Федор перекрестился, поднял ее обеими руками и принялся цедить.
Публика следила за ним с особенным вниманием.
— Н-нет, — произнес неожиданно Федор и хлопнул четвертью об стол.
— А-а!.. — послышалось со всех сторон.
Охмелевший Федор присел к столу. Глаза его смотрели бессмысленно.
Кузька, в минуту неудачи Федора, вдруг почувствовал в себе сознание чего-то небывалого. Громадные нетронутые силы, давно ждавшие какого-нибудь выхода, зашевелились. Он видал теперь перед собой такое дело, которое понимал вполне и которое могло прославить его по крайней мере в з-ском кабаке. Кузька чувствовал, что теперь ему предстоит сделать первый сознательный и смелый шаг. Он смело подошел к гулякам и проговорил:
— А что дадите, я выпью четверть?
— А ты чем стоишь?
— Берите что есть, рубль семь гривен.
— Ладно! А с нашего боку, ежели выпьешь, пей сколько хочешь и чего твоей душе угодно… Деньги наши… Идет?
— Кричи…
— Пив-ва, — заорала компания.
Скоро все общество в кабаке столпилось около Кузьки, который удивил всех своим богатырским подвигом. Четверть пива быстро подходила к концу: Кузька ни разу еще не передохнул, только лицо его медленно наливалось кровью, глаза выкатились и сверкали белками…
— По-демте, сударь, — сказал вдруг Мармеладов, поднимая голову и обращаясь к Раскольникову, — доведите меня… Дом Козеля, на дворе. Пора… к Екатерине Ивановне…
Раскольникову давно уже хотелось уйти; помочь же ему он и сам думал. Мармеладов оказался гораздо слабее ногами, чем в речах, и крепко оперся на молодого человека. Идти было шагов двести — триста. Смущение и страх все более и более овладевали пьяницей по мере приближения к дому.