Чтение онлайн

Через две недели муж вернулся. Наглость, с которой я рассказывала ему, как жила в его отсутствие, удивила меня саму. Он ничего не заподозрил, и все было бы хорошо, если б как раз в это время Бернара не начали терзать угрызения совести. Он сказал мне, что противен сам себе, что он предал своего друга, что он не может так жить, что, в конце концов, его честь не позволяет ему пожимать, как прежде, руку моему мужу, если мы останемся любовниками. Я сказала, чтобы он больше не встречался с мужем; он ответил, что это невозможно, что разрыв с ним стал бы явным признаком нашей связи и что, при всем этом, подобные уловки не спасут его честь. Он сказал, что хотел бы снова стать моим другом, как прежде, и забыть о том, что было между нами.

Я восхищалась его поведением, и в течение нескольких дней мне доставляло удовольствие думать, что мой любовник оказался благородным человеком и настоящим другом. Я не думала, что совесть будет долго мучить его. Я думала, что, как только нам представится случай оказаться наедине, он не устоит перед желанием обнять меня, а я, со своей стороны, твердо решила продолжить наши отношения. Но шла неделя за неделей, и я убедилась, что Бернар остался верен своему решению и избегал приходить к нам, если не был абсолютно уверен, что застанет дома моего мужа.

Мне показалось, что совесть будет не так мучить его, если я сама организую встречу. Я упросила Жака, который мне полностью доверял, отпустить меня на несколько дней одну к морю и предложила Бернару присоединиться ко мне. Он написал мне письмо, возвышенное, но полное упреков. «Не следует, — писал он, — лишать его мужества. Принесенная им жертва была достаточно велика, чтобы он, в свою очередь, мог требовать от меня большей сдержанности и осторожности».

Я вернулась домой такая несчастная, что муж, увидев мое измученное лицо, сразу понял, что со мной произошло что-то очень неприятное. Я рыдала днем и ночью, мне было плохо, я говорила, что хочу купить револьвер. Жак повел себя настолько тонко, что в конце концов я призналась ему во всем и умоляла дать мне развод.

Сначала он страшно разозлился и пришел в отчаяние. Но потом, расспросив меня так и этак, он убедился, что мы с Бернаром больше не встречаемся, и сумел справиться со своим горем; теперь он думал только обо мне. Он сказал, что сам поговорит с Бернаром, и если тот скажет, что хочет быть со мной, он уйдет, потому что он не из тех мужчин, которые хотят привязать к себе женщину против ее воли. Могу сказать, что он нашел такие слова и так вел себя, что самая тонкая, самая требовательная натура не пожелала бы лучшего.

Конечно, я не присутствовала при их разговоре, но со слов Жака и из письма Бернара я узнала, что он прошел достойно и, как выразился мой муж, «на очень высокой ноте». Они оба предлагали принести себя в жертву и исчезнуть — конечно, речь шла не о самоубийстве, потому что оба полагали, что даже отчаявшийся мужчина всегда может найти себе благородное и полезное применение, а о том, чтобы уехать из Франции на столько, на сколько это будет необходимо. После долгой борьбы, исполненной альтруизма, они договорились, что для меня будет лучше остаться с мужем. Итак, уехать предстояло Бернару.

Позже я узнала, что, по договоренности с Жаком, он не уехал из Парижа. Он просто раз и навсегда решил избегать встреч со мной. Несмотря на доброту Жака, я очень несчастна и иногда думаю, что хорошо было бы встретить в жизни мужчин, которые не играли бы в геройство. А иногда я думаю, что все это было несправедливо. Потому что именно Бернар заставил меня сменить дружбу на любовь, тогда как у меня и в мыслях этого не было. Я прекрасно понимаю, что мужчина не может постоянно думать о своей чести, но когда мысли о ней приходят слишком поздно или посещают его лишь время от времени, для женщин это бывает довольно-таки печально.

Сорок лет совместной жизни супруги лорд и леди Барчестер прожили в одном и том же доме на улице Парк-Лейн. [38] Но после войны они оказались в стесненных обстоятельствах. Неудачно поместили свои деньги, погиб один из сыновей и вдова с детьми осталась на их попечении, а подоходный налог был пять шиллингов на фунт. Лорд Барчестер вынужден был признать, что не в состоянии сохранять одновременно и родовое поместье в Суссексе, и дом на Парк-Лейн. После долгих колебаний — боялся огорчить жену — он наконец решился поведать ей о своих трудностях. Тридцать лет назад их супружеская жизнь протекала довольно бурно, но старость привела к умиротворению, прощению и нежности.

— Дорогая, — сказал он, — я очень сожалею, но вижу лишь один путь закончить наши дни без лишений и знаю, что путь этот будет тягостен для вас. Я оставляю за вами право принять его или отклонить. Вот он: цена земли, что лежит вдоль Парка достигла небывалой величины. Один предприниматель приглядел для себя наш участок — он вклинивается в его владение — и предлагает мне цену, какая позволила бы нам не только купить дом в том же квартале, но еще сохранить часть средств, которые обеспечили бы нам безбедную жизнь на те несколько лет, что нам еще суждены. Но я знаю, как вы любите Барчестер-Хаус, и не хочу делать ничего, что могло бы огорчить вас.

Леди Барчестер согласилась на эту перемену, и через несколько месяцев немолодые супруги обосновались в новом доме в нескольких сотнях метров от того, который они покинули и который рабочие уже начали сносить. Лорд и леди Барчестер каждый день, выходя из дома, проходили мимо своего прежнего жилища и испытывали странное чувство, видя, как постепенно распадается строение, которое еще недавно было для них самым необходимым и самым стабильным символом вселенной. Когда они увидели свой дом без крыши, им показалось, будто это они сами выставлены на ветер и дождь. Особенную боль причинил леди Барчестер вид обрушенного фасада, когда словно на сцене с поднятым занавесом обнажилась комната Патрика, сына, которого она потеряла, и ее собственная спальня, где она сорок лет проводила почти все время.

С улицы она смотрела на вощеный ситец, поблескивающий в ночи, — обивку стен спальни. Она так часто разглядывала его в часы скорби, болезни, а также в часы счастья, что рисунок этой ткани казался ей как бы фоном, на котором была нарисована ее жизнь. А через несколько дней она с удивлением увидела: рабочие содрали ситец, и под ним оказались черные с белым обои, о которых она совсем забыла, но они сразу остро, — она и сама с трудом могла понять почему, — напомнили ей о ее длительной связи с Гарри Уэббом. Сколько раз по утрам, перечитывая восхитительные письма, которые Гарри писал ей с Ближнего Востока, она бесконечно грезила, глядя на эти японские домики. Она очень любила его. Теперь он стал сэром Гарри Уэббом, послом Его Величества в Испании.

Вскоре дождь отклеил эти черно-белые обои, и проявились другие. На них были довольно уродливые цветы, но леди Барчестер вспомнила, как она благоговейно выбирала их перед своим замужеством в 1890 году. В то время она носила платья из голубой саржи и желтое янтарное ожерелье, она старалась походить на миссис Берн Джонс и по воскресеньям ходила на чай к старому Уильяму Моррису. Пока можно было видеть остатки этих розовых с зеленым обоев, она много раз в день проходила мимо дома, потому что этот рисунок напоминал ей ее юность и время ее безмерной любви к лорду Барчестеру.