Днепр могучий
Шрифт:
В глубокий бункер имперской канцелярии Манштейн спустился, как в преисподнюю. Все тут мрачно, зловеще — и кладбищенская тишина, и предгрозовая духота.
Гитлер встретил его, угрюмо насупившись. Немым жестом пригласил к столу, молча уставился на развернутую карту, и Манштейн последовал за его взглядом. Карта была с обстановкой более чем годичной давности, когда правое крыло фронта, касаясь Волги, спускалось затем к подножию Кавказа.
Наконец Гитлер поднял на него глаза и, зло скривив рот, заговорил раздраженно, глухо:
— Вы искали войны. Я дал войну, дал лучшие войска, дал власть. Довел вас до Москвы, до Волги и Кавказа. Теперь спрашиваю: где мои войска, на что употребили вы данную вам власть?
Грозно уставившись на фельдмаршала, он ждал ответа.
— Мой фюрер, я служил вам честно, как солдат. Была у войск слава, были победы. Но злой рок…
— Не злой рок, — перебил его Гитлер, — вы не исполнили моих приказов. Куда пустили русских? — распаляясь, включил он приемник. — Слышите, Москва палит из пушек? Это салют! Ее войска форсировали Прут и уже в Румынии.
Манштейн узнал знакомые залпы и съежился.
— Это вы пустили их в Европу. Я приказывал стоять — вы пятились. Я приказывал наступать — вы сдавали позиции. Знамена славы втоптаны в грязь. Майн готт! За что он послал мне таких бесталанных генералов и фельдмаршалов?
В ярости он зашагал из угла в угол. Затем вдруг остановился и снова уставился на Манштейна:
— Я отдал силы всего рейха, чуть не всей Европы. И что же? Вы бежите. Нет, такого своеволия и такой трусости больше не потерплю. Без вас справлюсь с положением. Вот будет секретное оружие — тогда ничто не устоит. А теперь ступайте. Ступайте и думайте, что вы сделаете для рейха. Я еще потребую вас.
Проводив фельдмаршала долгим и мрачным взглядом, Гитлер обернулся к столу и уставился на злополучную карту. Карту его побед и его поражений. В неудачах он всегда усматривал коварство судьбы, во всех успехах — собственные заслуги. Ясно, ему не на кого надеяться — лишь на свой гений. Как же теперь повернуть ход событий? Ведь еще недавно его власть была так всесильна и безгранична. Он мог делать все, что хотел. Мог добиться любой победы. Отчего же не смог он сделать, чего хотел, и сделал чего не хотел, — пустил русских в Европу? Выходит, власть его призрачна. А без власти трудно повелевать: пустой мешок не стоит, а падает. Выходит, история сильнее его, и ему приходится уступать.
Невольно перевел взгляд на часы. Маленькая подвижная стрелка неутомимо отсчитывала секунду за секундой. Минутная и часовая казались неподвижными. Тем не менее их ведет за собою эта крошечная стрелка. Не так ли и в жизни? Он видит лишь масштабное. А движут его, это главное, простые незаметные люди, которых он не признавал достойными своего внимания. Их дело, их борьба вершит судьбами мира. Он же, властвуя над всем рейхом, ни в чем не считался с ними. А ведь с них, как ход часов с секундной стрелки, начинается весь ход событий. Как же подчинить их себе? Своему делу? Уступить им, считаться с их желаниями и стремлениями? Нет, тысячу раз нет. Лишь устрашить их и любой ценой подчинить своей воле. Ибо страх правит миром, один страх!
За два дня санитарная машина примчала Голева в Киев. Пуля не задела кость, и плечевое ранение оказалось не из тяжелых. А недели через три, когда письма однополчан пришли уже с территории Румынии, заживавшая рана беспокоила все меньше и меньше. Рассчитывая на скорую выписку, Тарас не терял связи с полком.
Дни текли мирно и спокойно. Радовали вести с фронтов. Война стремительно покатилась под горку, и уже ощущалось приближение скорой победы. Большой победы. Окончательной.
Впрочем, приподнятое настроение уральца оказалось недолговечным. Его омрачили слухи, невесть откуда залетевшие в госпиталь. С Ватутиным несчастье. Объезжая войска, он был смертельно ранен врагом, и жизнь его в опасности.
У Голева захолонуло сердце. Неужели не выживет? Потерял покой и весь госпиталь. Людей томила неизвестность, и горе стало всеобщим.
С утра до ночи только и говорили, что о командующем. Без конца вспоминали встречи и разговоры, рассказы очевидцев. Один из сержантов целый час пил чай с офицером в летной куртке. Думал, тыловик из авиачастей, так как тот все расспрашивал о снабжении, о кухнях, о бане. Сержант даже выпросил у него перочинный нож. И вдруг узнал, что перед ним сам командующий фронтом. «Ну и влип!» Слова не мог вымолвить. А попытался возвратить нож — тот посмеялся только. Обойдусь, говорит, возьмите на память.
— Вот он, ножик-то, пуще глаза берегу, — протягивал сержант раненым редкостный подарок командующего.
Другой еще на Дону спал с Ватутиным в одной машине, и оба ужасно промерзли. Простой души генерал. Молодой офицер из охраны вспоминал, как командующий занимался иногда с солдатами математикой. Он высоко ценил ее, считал необходимейшей наукой.
Голев рассказал про встречу в Чепухино.
Вспоминали бои у Волги, на Дону, на Курской дуге. Нашлись очевидцы, видевшие Ватутина на танке в дни горячих схваток под Курском. Бесстрашный генерал!
Хотелось надеяться на лучшее, но вот настало черное утро, покончившее со всеми надеждами. После тяжелой операции командующий скончался. Убитые горем, раненые смолкли и перестали глядеть друг на друга. Они ни в чем не находили утешения.
Не только выздоравливающие, но и те, у кого далеко не зажили раны, требовали немедленной выписки. На фронт, в бой! — этим жили все. Тарас тоже написал рапорт с просьбой направить в действующий полк.
У начальника госпиталя возникло немало новых забот, и, чтобы хоть как-нибудь успокоить раненых, он разрешил выздоравливающим проститься с Ватутиным.
Третьи сутки мимо гроба скорбно тянулся нескончаемый людской поток. Шли рабочие, не жалевшие сил для фронта. Шли колхозники украинских сел, уже вызволенных из неволи. Шли воины-герои, освободители родной земли. Люди всех званий и профессий шли проститься со своим полководцем. Среди этих людей он много лет жил и работал. Тут он командовал взводом и ротой, начальствовал в штабах, возглавлял армии, в которых служили их сыновья или они сами.
У гроба Тарас еще более замедлил шаг, не сводя глаз с покойного. Казалось, лицо командующего нисколько не изменилось. Оно все такое же, каким было в Чепухино и там, на берегу Днепра, когда Ватутин вручал награды героям. Все такое же мужественное и просветленное, живое, и просто не верилось, что уже никогда не разомкнутся эти веки, не раскроются плотно сжатые губы.
Смерть, жестокая, безжалостная смерть! Ничто живое не мирилось сейчас с ее роковой неизбежностью.
У изголовья покойного Тарас увидел двух женщин. Жена и мать. Сраженные горем, они безмолвно держали детей за руки. Голев так и уставился на мать Ватутина. Как сломило ее горе! Там, в Чепухино, возбужденная встречей с сыном, она была вся в движении, и какой радостью светились тогда ее сразу помолодевшие глаза. Сейчас она казалась постаревшей на десять лет. Глаза погасли, лицо почернело. Вся она как-то согнулась, сжалась и с ужасом глядела на лицо сына.