Чтение онлайн

— Как – какие? Остальные! Ну, там, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм… У них что, этого вообще, что ли не было?

— Не было, да? – без малейшего удивления откликается она. – Это они молодцы, да. Хорошо сэкономили.

И приникает кудрявыми локонами к его согбенному над фолиантом плечу.

В другом углу бывшие абитуриенты всё ещё переживают перипетии недавних вступительных экзаменов.

— Понимаешь, я написал, что Обломов – лишний человек. И за это мне снизили оценку. Но я не понимаю – он что, не лишний разве? Печорин и Онегин – лишние, а Обломов, получается – не лишний, что ли?

— Да лишний он, лишний. В русской литературе, по-моему, вообще все люди – лишние.

— Почему?

— Да так. Ни к чему они как-то.

Ещё один юноша, конфузясь, протягивает дежурной требование.

— Интересная у вас фамилия, - задумчиво басит дежурная – Не моё это дело, конечно, вы не обижайтесь….

— А чего такого интересного? – всё-таки обижается он. – Обычная русская фамилия. Архипов.

— Архипов, говорите? – вздыхает дежурная. – А написали что? Архетипов.

— Не может быть! – пугается юноша.

— Ничего страшного, - утешает его дежурная. – Жара. Пропп. Ауэрбах. Стеблин-Каменский. Кондиционеров нет. И потом, Архетипов, между нами говоря – это же прекрасная фамилия, о такой только мечтать… Если бы я писала литературоведческие труды, я бы непременно взяла себе такой псевдоним.

— …Ты не знаешь, - шепчет над каталожным ящиком чей-то измученный голос, - что это за рубрика такая – «Ё-политика?»

— Не знаю, - шелестит ещё чей-то голос ей в ответ. – Наверное, вообще политика. Как она есть.

Что касается нашего каталога, тут я тоже много чего не знаю. Не знаю, например, почему книга «Сто знаменитых шахматных партий» стоит в разделе «Декоративно-прикладное искусство народов Крайнего Севера». Или почему «Закон Божий» стоит за разделителем «Русское законодательство в России до 1786 года». Легче догадаться, почему «Путеводитель души к Богу» Бонавентуры оказался в рубрике «Справочники и путеводители», а «Агни-Йога» - в рубрике «Физкультура и спорт». В этом есть известное изящество, не лишённое определённого смысла. Но представить себе поэму под названием «География этноса в исторический период», - а карточка на эту книгу стоит именно в разделе «Русская поэзия Серебряного века», - моё воображение отказывается. Каким слогом, чёрт побери, должна быть написана эта поэма? Ну, «Чингиз-Хана»-то явно случайно занесло в раздел «Коренное население Северной Америки»… при такой охоте к перемене мест куда только не забредёшь в задумчивости…тут я не в претензии… Но рубрика «Древний Шулер»… согласитесь, это и ярко, и иронично, и глубоко. Это я особенно люблю. Почти так же, как «Альтернативную поэзию XIV века».

Кошмар на улице Восстания

Проезжая через какой-то посёлок, я увидела кривой, заляпанный навозом указатель: «Кладбище – 200 м. нал, ул. Восстания». Сочетание слов «кладбище» и «восстание» почему-то вызвало у меня ряд непроизвольных ассоциаций, о которых я лучше не буду рассказывать подробно. Тем более что рядом с указателем висела очень красочная, полная натуралистических подробностей афиша фильма «Ночь живых мертвецов». Аннотация к фильму утверждала, что когда ИМ не хватает места в аду, ОНИ выходят на улицы города. Рядом кто-то приписал чёрным фломастером: «и не замечают разницы». Несколько утешило меня то, что бюро ритуальных услуг при этом кладбище называлось «Алые паруса». И уж совсем хорошо мне стало, когда мы свернули в сторону от ул. Восстания, отъехали подальше и увидели недалеко от обочины магазин «Янтарь-Мебель».

Это было так изумительно и поэтично, что я немедленно откинулась на спинку автобусного сиденья и стала видеть во сне, как Мои Желания нежданно-негаданно совпали с Моими Возможностями, и я пришла в этот Магазин и накупила себе всякой мебели из чистого, неподдельного янтаря. И живу в собственной Янтарной Комнате. Просыпаюсь среди густо-жёлтых медовых переливов и смутных солнечных бликов. Умываюсь над прозрачной, нежно-коричневой, истекающей сияющими смоляными каплями раковиной. Сажусь в кресло из зелёного, с тусклыми золотыми проблесками, янтаря, подложив под себя такую же зелёную, прошитую золотой нитью подушку, беру с журнального столика чашку со щербинкой возле ручки… столик – из жёлтого непрозрачного янтаря, чашка – точь-в-точь такая по цвету, но прозрачная, чтобы было видно, как в ней плещется и дымится янтарный чай позавчерашней заварки… А сквозь дымчатые янтарные окна какие-то люди смотрят на меня снаружи и переговариваются вполголоса:

— Нет, ну, вообще обалдели, да? За вот таку-усенькое, поганенькое колечко – четыре с половиной тысячи! Где это видано, да?

— Ну… всё-таки, какой-никакой, а янтарь. Латышский, наверное, как ты думаешь?

— То-то и оно, что янтарь. Не бриллиант же! За янтарь – такие деньги. Это вообще.

— Ой, смотри, а там кто-то внутри, в янтаре. Муха, по-моему. Нет, комар.

— Ну, вот. Значит, точно – не натуральный камень, а сплав. Из янтарной крошки. Подделка. Потому что не бывает так, чтобы в настоящем янтаре – целая муха. Ну, лапка там или крылышко – бывает. А целиком – нет. И муха наверняка пластмассовая.

«Как это не бывает? – возмущаюсь я. – Ещё как бывает! Это самый натуральный янтарь, и я тоже никакая вам не пластмассовая! Глаза разуйте! Снобы несчастные… Не разбираются, а туда же. Четыре тысячи им дорого! За такой редкостный янтарь, за такую муху – дорого им, видите ли… Ну и идите своей дорогой, если вам дорого!»

На этом месте я вздрагиваю и просыпаюсь. Волшебный мебельный магазин давно позади, а впереди – луга, усыпанные жёлтыми цветами и коровами, сады, усыпанные янтарными сливами и нежно-золотистыми яблоками «белый налив», и всё это – сквозь густо-жёлтые медовые переливы и смутные солнечные блики на грязном автобусном стекле. На скамейке возле остановки пыльный весёлый мужик играет на гармошке, а толстая молодая девка рядом с ним одновременно грызёт семечки и поёт частушки:

Я в деревне оставаться

Больше не намерена,

Если Троцкий не возьмёт – Выйду за Чичерина!

Впрочем, она поёт «Тронский» и «Чигерин». Потому что, на счастье своё, понятия не имеет, кто это такие.

Моя подруга в поисках "ва"

— Прочитала тут книжку одной американки… «Год в поисках ва» называется. «Ва»… ну, я не знаю, как это объяснить… В общем, в данном конкретном случае это то же самое, что смысл жизни… Она ищет смысл жизни, плохо ей без этого… всё не так, всё неправильно, понимаешь? Лично я её очень понимаю. А начинаю кому-нибудь про неё рассказывать, у всех одна и та же реакция – во, с жиру-то бесится! Мы как-то привыкли, что это стыдно, что это пустая трата времени – думать про смысл жизни… и всё делаем вид, что заняты какими-то другими, серьёзными вещами… а сами втихомолку всё равно его ищем, когда думаем, что никто не видит. Нет, правда. Ну, конечно, у нас всё по-другому происходит, не как у них. У них ведь как? Живут, живут, и всё у них, в принципе, хорошо… ну, нормально. Потом вдруг – раз! – и как обухом по голове! – нет, так нельзя, что-то уж слишком всё хорошо. Надо, чтобы было не так хорошо, немножко похуже. И начинают так жить, чтобы было немножко похуже. Так оно и острее, и разнообразнее, и есть ощущение, что что-то такое в себе и в окружающем мире понимаешь. И потом, всегда же можно обратно вернуться, туда, где обычные будни, где совсем хорошо и ничего понимать не надо…

А у нас как? Живёт человек, живёт.. ну, прямо скажем, не очень живёт… хреновато живёт, и всё ему хуже и хуже… И вдруг – бац! – как обухом по голове: нет, так, блин, нельзя, ну, невозможно уже так больше, ёлы-палы! И начинает жить так, чтобы было уж совсем хреново, понимаешь? – чтобы совсем никуда… чтобы старушку топором по темечку, а самому страдать, страдать.. лежать в тёмной, разваленной каморке и страдать, блин, и страдать, а потом в тюрьму, и по этапу, и на каторгу – и вот там-то, там как раз и будет настоящее просветление, неподдельное, без дураков, до самого нутра.. если, конечно, до этого не успеешь преставиться… Кстати, я считаю, что Достоевский ничем не лучше Раскольникова, даже хуже. Сама посуди:: Раскольников убил старушку, чтобы из человека стать сверхчеловеком, а Достоевский сам подстроил так, чтобы он убил старушку, чтобы наоборот – из сверхчеловека его сделать человеком. Но ведь тут хрен редьки не слаще, потому что и так, и так надо бабку убивать, и никуда, типа, не денешься. В любом случае получается, что старуха – так, подручный материал для сотворения чьей-то Новой Души. На фига она тогда такая нужна, эта Новая Душа? – ну её в баню, ёлки-палки… Это правда, кстати, что ты говорила? Ну, что на том свете каждый автор встречается со своими героями? Так сказать, с глазу на глаз, в тёмном переулке?

— Почём я знаю? Говорят, что так.

— Это хорошо. Бедный Фёдор Михалыч! А нынешние-то, нынешние, которые про монстров всяких пишут и колдунов… это ж даже лучше себе не представлять, что их ожидает.. Слушай! А ты-то не боишься, что встретишься со своими героями?

— Нет, конечно. Ты – мой главный герой. Чего мне бояться?

— Ни фига себе! Здесь - я, и там - опять я. Нет, тогда тебе тоже не повезло….

***

— Ну, ладно, я же про книжку хотела рассказать. Ну, вот. Эта американка ради познания Истины и Смысла Жизни решила стать японкой. Не просто пожить в Японии, а стать настоящей японкой, понимаешь? И вот она живёт в японской семье, и эта семья её ужасно презирает и третирует. Особенно жена хозяина. Унижает её, заставляет выполнять всякие мелочные, дурацкие правила и ритуалы. Там вся жизнь состоит из всяких мелких бытовых ритуалов: это можно, этого нельзя, посуда должна стоять так, а стулья – так, к завтраку – один сорт тофу, к ужину – совершенно другой, особый, с кунжутом. У рулона туалетной бумаги, блин, оказывается, есть лицо! И ни в коем случае нельзя ставить его лицом к стене. Только я не понимаю, почему – обидится он, что ли, этот рулон?... И вот эта бедная американка всю эту хренотень неукоснительно соблюдает, чтобы научиться смирению и стать идеальной японкой. И она терпит всякие оскорбления, и ходит в сорокаградусную жару в какие-то пешие паломничества в горы, и читает сутры в старинном храме, а потом сразу, со сбитыми в кровь ногами и паром из ушей, без передышки, даже душа не приняв, отправляется на занятия дзюдо. И там её метелят по-всякому, а она страдает морально и физически и познаёт таким образом смысл жизни. Всё-таки я этого не могу понять, хоть ты тресни.! Целый год тратить на поиски этого самого «ва»! И так, по сути дела, и не найти. Господи! Да у нас бы она живо его нашла, за одну поездку летом в загородном автобусе, где ни окна, ни двери не открываются, про кондиционеры никто не слышал, занавески все давно посрывали, чехлы на сиденьях никто никогда в жизни не стирал и не пылесосил, да и чехлов уже практически тоже нет, одни лысые грязные доски… И народу набито, как сельдей в бочке, и пенсионеры орут, чтобы их, как льготников, пропустили бесплатно, а водитель орёт, что на его автобус эти льготы не распространяются, и если они не заткнутся, то он вообще никуда никогда не поедет.. и двери не откроет… а если его совсем достанут, то он ещё и отопление включит. А ты сидишь на колесе, скрючившись буквой «зю», а в спину тебе упирается чей-то красивый навозный сапог, а напротив тебя мужик, только что со скотобойни, и у него руки все по локоть в крови, а на лице улыбка такая мечтательная… а с другой стороны бабка с рябиновым деревом на плече, в полотенце укутанном, а с третьей стороны ещё одна бабка, с ведром только что очищенного маринованного чеснока…Вот оно где познаётся, истинное «ва»! Уже на третьей минуте такой поездки открывается второе дыхание. Правда, первое при этом закрывается. А потом, где-то через час-полтора тебе уже совсем хорошо, как будто ты всю жизнь провёл в этом автобусе… Знаешь, сколько эта американка времени потратила, чтобы наладить отношения со своими японскими соседями? Она к ним и так, и эдак, и печенье им дарит, и мандарины, и улыбается с утра до вечера, как заведённая, а они ей только козью морду делают и отворачиваются. Да в том же самом нашем автобусе её бы сперва обматерили по-всякому, потом локтями до крови искололи во все бока, потом накормили бы червивыми яблоками из собственного сада, потом рассказали бы всю свою жизнь, как она помнится, с самого татаро-монгольского нашествия; потом узнали бы, что она американка - и с ходу предложили бы ей снять каморку в избе, заломив за это несусветнейшую цену; потом выспросили бы про её жизнь, как от неё муж ушёл и алиментов не платит, а дома, на Оклахомщине, старенькая мама лепит африканские горшки и продаёт, чтобы не помереть с голоду, - и с ходу предложили бы ей пожить вместе с мамой у них, в той же самой каморке, совершенно бесплатно и сколько угодно времени… И после этого она написала бы книгу «Два часа в поисках ва». Потому что к концу этого самого рейса она всё бы распрекрасно обрела, что искала… и даже больше гораздо, я тебе точно говорю.