Чтение онлайн

От изумления он взметывает бровь ещё выше, к самой чёлке.

— Мне бойсой не надо, мне маенький, - убедительно разъясняет он мне. – Бойсой – он доёгой. А мне маенький, вот этот… он мне как йаз будет по йуке. Понятно?

— Вась, - вздыхаю я, хорошо осознавая, что за этим последует, и заранее съёживаясь, - ну, не продаётся тут ничего. Вообще не продаётся. Понятно?

Васька набирает в грудь побольше воздуха, испускает деловитый вопль, а затем принимается обстоятельно, со вкусом рыдать на весь гулкий, испуганный зал.

— Вы поймите, - прижимая к груди вымазанные слезами кулаки, говорит он подскочившей тётеньке-смотрительнице, - я зе йазбойник! Я зе не могу без ойузия! Я зе так йаботать не могу!

В дверной проём заглядывают оба кондотьера и кивают разбойнику Ваське с суровым пониманием на нехороших лицах. Опасаясь, как бы они не предложили ему собственное оружие – на время, чтобы кое-как перекантоваться на первых правах, - я поворачиваюсь так, чтобы заслонить от него дверь спиной.

— Мальчик, - говорит тётенька-смотрительница, хватаясь за избитый приём, - ты говоришь, что ты разбойник? А разве разбойники плачут?

— Есё как!
– заверяет её Васька и набирает в грудь ещё больше воздуха.

Пока мы с тётенькой-смотрительницей утешаем бедного разбойника в его горе, выясняется, что куда-то исчезла Туська. Подхватив разбойника Ваську под мышку, я лечу, как конькобежец, по сияющим мраморным полам, и Святой Георгий в пыльной кольчуге внимательно смотрит нам вслед и осеняет себя крестом.

Туська вылетает к нам навстречу из-за поворота, чуть не врезаясь при этом в Умирающего Галла, которому и без нас довольно хреново.

— Слушайте, чего я видела-то! – задыхаясь, сообщает она. – Там один дяденька лежит. Он коммунист. Наверное, раненный. А вокруг него черти пляшут и рожи корчат от радости. У-ужас! Пошли смотреть.

И мы идём смотреть на раненого коммуниста. Он лежит в каком-то узком коридорчике между Готикой и Ренессансом и смотрит в потолок большими печальными глазами. Над ним действительно прыгают и кривляются разряженные мимы и жонглёры.

— Тусь, ну, какой же это коммунист? Это рыцарь. Видишь, он в кольчуге и с мечом…

— Да? А почему у него тогда красный флаг под головой?

Действительно – под головой у него красный флаг. Ярко-алый, без гербов и символов.

— Там ещё полно народу лежит, - сообщает Туська, кивая в сторону Готического зала. – И тоже все в железяках этих. Как они так спят, я не понимаю! Неудобно же ворочаться! И вообще…

— Тусь, - осторожно говорю я, - но они ведь не спят. Они умерли.

Она вскидывает на меня глаза.

— Ну, да. Я и говорю!

В очередной раз потрясённая её мудростью, я вздрагиваю и киваю.

— Там у одного дяденьки, - продолжает делиться новостями Туська, - в ногах лежат два дракончика. Домашние. Ну, ручные. И один другого за шею кусает. Чтобы ему первому под одеяло влезть и там спать. А ещё там ангел есть. Он босиком. Вот так на коленях стоит, а пятки торчат, без тапочек. Я ему пятку пощекотала, а потом поцеловала, а тётенька в углу взяла и заругалась на меня: девочка, где твои взрослые?
– Тётенька в углу была каменная или настоящая? – уточняю я.

— Вроде настоящая, - с сомнением отвечает Туська.

— Тогда пойдём, извинимся перед тётенькой…

Разбойник Васька вздыхает, оглядывает зал, выбирает одного из наиболее смирно лежащих рыцарей и с надеждой обращается ко мне:

— Мозет, хоть этого, сто ли, купим?

— Господи! А он-то нам зачем?

— А цего он всё спит и спит? Мы его ка-ак купим, ка-ак нацнём с ним игйать, так сйазу, небось, пйоснётся!

Вот уж точно. Кто бы сомневался.

Утром я просыпаюсь под интеллигентный матерок будильника и, перевалившись через храпящую собачью спину, ощупью, в темноте ставлю какую-нибудь пластинку. Иногда попадается григорианский хорал. Мужские голоса стройно и старательно выпевают латинские слова, потолок тихо приподнимается, уходит вверх и превращается в стрельчатый купол. В куполе открывается узкое небесное окошко, и оттуда выплёскивается запах мокрой крапивы, росы и сирени, и становится слышно, как скрипит колодезная цепь, поют ангелы и утренние петухи.

А потом я еду на работу на эскалаторе, а на эскалаторе теперь всё время включено радио, которое говорит что-то непонятное и занимательное. Вчера, например, я услышала фразу «двенадцать историй, рассказанных на рассвете». Я ехала и представляла себе, как кто-то будит меня на рассвете, садится на край кровати и начинает рассказывать мне двенадцать историй. Одну за другой, без передышки. А сзади меня, на том же эскалаторе, разговаривали две подруги:

— А ты знаешь, что в день выборов некоторые станции метро патрулировали не милиционеры с собаками, а цыгане с медведями на цепях?

— Да ладно…

— Честно-честно. Я сама видела.

— Да ну тебя на фиг… Ты лучше скажи – я не слишком сильно накрасилась?

— Да нет, вроде.

— А то мне кажется, что слишком сильно. Как он будет меня целовать, всю перемазанную в этом жиру? Я бы на его месте ни за что не стала… А смыть краску – так он и подавно не станет целовать. Он вообще тогда близко не подойдёт! Я сама к себе, и то близко не подойду, к ненакрашеной…

А надо мной, на том же эскалаторе, сонная мама допрашивала угрюмого карапуза:

— Всё-таки я не поняла – кого ты на вашем утреннике играешь?

— Сколько раз повторять? – вздыхал карапуз. – Системный блок. А Серёга – монитор. Ему труднее, потому что ему всё показывать надо..

— Нет, я ничего не понимаю в современной драматургии, - вздыхала мама.

А после работы, на том же эскалаторе, увязавшаяся за мной сотрудница из другого отдела нежно и настырно уговаривала меня не ехать домой, а поехать с ней на Собрание Избранных, где их Главный Избранный будет читать вслух последнее послание, продиктованное ему Всевышним. И я сдалась и поехала с ней на Собрание Избранных. Собрание проходило в маленькой, донельзя душной аудитории какой-то академии и состояло сплошь из пожилых, коротко стриженных тётенек в очках и толстых, давно не стиранных свитерах. Я помогала им перетаскивать стулья поближе к трибуне; они благодарили меня, улыбаясь и кротко сияя очками. Но проветрить зал они мне категорически не позволили. Не разрешили даже приближаться к форточке.