Чтение онлайн

И вдруг – я не поверила своим закрытым глазам! По этой самой земле и палым листьям на меня выползла змея.

Какая там змея! Змеища.

Шикарного асфальтово-серого цвета с острым синеватым отливом. Я таких и не видела никогда.

Земля была, кстати, не такая уж тёплая, сыроватая, вспученная множеством мелких, лезущих из-под неё корешков. Я ощущала каждый из этих корешков собственным брюхом, плавно переходящим в ещё более чувствительный хвост, но это была какая-то отстранённая, ничуть не мешающая и не ранящая чувствительность. Я видела подножья травинок возле самого своего лица, я впитывала в себя запах листьев, разрытой почвы и мелких насекомых, воспринимая всё это не как запах, а как нечто иное. Я свивалась кольцами, чувствуя, как сладостно напрягаются и распускаются мышцы, я улыбалась миру нехорошей мечтательной улыбкой, и мир опасливо расступался передо мной и, огладываясь через плечо, удирал в разные стороны… Боже мой, как это было прекрасно! Усталость и раздражительность как рукой сняло. И психолог, вылезшая на пенёк погреться, - красивая, изумрудная, в высокой золочёной коронке,- больше не вызывала во мне отторжения, напротив… Нет, я, конечно, была далека от мысли, но…. И, в конце концов, корону ведь потом можно выплюнуть.

— А теперь – внимание! Открыли глаза! Быстренько, быстренько открыли!

Нет, всё-таки что-что, а шестое чувство у этих психологов развито здорово. Знают, когда вовремя прекратить безобразие.

А с другой стороны – впереди ещё три сеанса. Может, не всё ещё потеряно.

Хочу обрадовать тех, кто принял участие в судьбе Джека. Он же Шарик, он же Малыш, он же Шайтан и Поганая Морда.

Короче, все они НАШЛИСЬ.

Откуда явилось это сокровище, до сих пор непонятно. Вернулся ли он сам или с помощью раскаявшихся похитительниц; был ли всё это время в приюте или просто болтался по улицам, - неизвестно. Не очень похоже, чтобы тут бы замешан приют, потому что вернулся он грязный, исхудавший и без ошейника с биркой, который до его исчезновения всё время был на нём.

Несмотря не всё пережитое, он по-прежнему бодр, нахален, и ничуть не утратил доверия к своим прежним подданным. Юлька сказала про него: «Настоящая мордность». Без сомнения, она хотела сказать «личность», но, судя по всему, в последний момент не решилась применить этот термин к собаке.

Только вот что делать с этой мордностью – непонятно.

Одна пенсионерка из того же подъезда вызвалась с ним гулять. Уверяла, что это нисколько её не затруднит – времени у неё довольно, на здоровье не жалуется, да и Джеку предана всей душой. Но вчера утром он опять носился по двору один…. Оказалось, что на поводке его светлость ходить категорически отказывается (валится на спину, скулит, скандалит и прочее), а без поводка немедленно убегает за тридевять земель в поисках друзей, врагов, женщин, помоек и прочих радостей. И дома не тоже не сидит, хоть плачь. Каждую минуту подбегает к двери, орёт, скулит и просится во двор. Хозяйка уже успела изрядно с ним измучиться, но он не слушается её – не в силу природной злонамеренности, а просто потому, что не привык…. Скажите мне, люди, можно ли домашними средствами, не прибегая к помощи кинолога, приучить взрослого полудикого пса к поводку? И если можно, то как именно?

Одно из самых приятных мест в Москве – это, безусловно, художественный салон на Пятницкой. Волшебная Лавка для постаревших, но так и не повзрослевших девочек вроде меня.

Там за витринными стёклами лежат сокровища последних Каролингов, перемешанные с сокровищами московских Ларьков-В-Переходах, примерно по одинаковой цене, сияющие одинаково неземной красотой и тайной. Гранаты – драконья кровь. Янтарь – застывшие слёзы королевны Юрате. Яшма и малахит – обломки Каменных Цветков, разгроханных Данилой в очередном припадке творческого кризиса. На стенах висит поддельный Шилов кисти Серова и Репина. На полках стоят глиняные коты со светочами в руках и гипсовые ангелы с сосисками в лапах – все похожие друг на друга, как близнецы, и все – индивидуально-авторские. В углу громоздятся китайские вазы эпохи Мин с двуглавыми орлами и портретами Наполеона, а рядом - кузнецовский фарфор, помеченный клеймом “Made in China.” Под потолком висят шерстяные говорящие вороны и молчат. Седой кудрявый продавец сидит на низком табурете и деловито и безрезультатно целуется с коричневой керамической лягушкой.

А ещё там всё время ставят хорошую музыку. Почему-то как правило «Дублинцев». Они как-то особенно прижились и освоились в этом местечке – видимо, потому что сами когда-то являли собой такую же завораживающую смесь волшебства и ширпотреба. А когда я зашла туда на днях, то удивилась. Вместо Ронни Дрю там пел Шаляпин. Настоящий, качественный Шаляпин с очень похожим граммофонным треском, чиханьем, скрипеньем и шипением.

Из-за острова на стрежень

На простор морской волны

Выплывают расписные

Стеньки Разина

— Штаны! – радостно угадывает мальчик, прилипший к витрине с антикварными оловянными фашистами.

— Неостроумно, Прохор, - одёргивает его полная интеллигентная мама в павловопосадском платке. – Какая хорошая запись, - говорит она кудрявому продавцу. – Очень здорово воспроизведёт граммофон… как будто настоящий.

— Не граммофон, а патефон, - уточняет продавец, ставя лягушку на место.- Он и есть настоящий. Представляете – зашёл какой-то мужик. С виду нормальный. Увидел на полке патефон, попросил разрешения послушать, исправный или нет. Мы ему всё сняли с полки – и патефон, и пластинки. А он всё это схватил, заперся у нас в служебном помещении и вот уже третий час там сидит, их крутит. По второму, не то по третьему кругу пошёл… Мы прямо не знаем, кого вызывать – милицию или «скорую».

Он улыбается так, что за версту видно – никого он не вызовет. Две продавщицы кивают ему и тоже улыбаются. Толстая интеллигентная покупательница смеётся; мальчик Прохор подпрыгивает, взвизгивая от восторга, а потом все они, одинаково подпершись ладонями, слушают про то, как

Вдоль по улице метелица метёт,

За метелицей мой милый друг идёт…

— Мама, Метелица – это девушка? – шёпотом уточняет Прохор.

Мама рассеянно кивает. Вороны под потолком умилённо вздыхают и топорщат шерстяные перья. Потом мама с Прохором уходят, над дверью звякает колокольчик, и с улицы слышно, как Прохор радостно и мелодично орёт во всё горло, перекрывая шум машин и дальний звон церковных колоколов:

Ты по-стой, посто-о-ой, красавица моя,

Дозволь наглядеться, радость, на тебя!

В вагоне тесно, полутемно и муторно-спокойно, как в царстве Аида. Пахнет чуть-чуть бомжом, чуть-чуть копчёной рыбой и почему-то талым снегом, хотя на поверхности снега почти ещё нет. Сзади кто-то невидимый вполголоса, с придыханием, рассказывает кому-то, такому же невидимому – а может, просто самому себе:

— Час и сорок минут сегодня ждали электричку, представляешь? На таком морозе… И ни двинуться, ни притопнуть – такая кругом толпа. Все стоят впритык – вот так вот, голова к голове, и ни туда, ни сюда…. А в тамбуре ещё и свет отключили… Мало того, что перед этим вся эта толпа через один турникет пёрлась, потому что все остальные на ремонте, а ещё и свет отключили. И электричек нет. Объявляют только, что задерживаются, а на сколько – не говорят… Вот так и стояли столбом на морозе…и ни туда, ни сюда… Я думала – помру, не дождусь… А уйти в зал ожиданий – смысле нет, там не отапливается… И к тому же – вдруг, ты уйдёшь, а электричка придёт…

Двери открываются, в вагон, пошатываясь, входит парень с красным лицом и неподвижными красноватыми глазами. Тут же пошатывается и хватается за рукав какой-то тётки в высокой, как кичка, шапке.

Тётка остервенело, с завидной быстротой реакции толкает его в грудь обеими руками.

— Пьянь чёртова! Кто вас только сюда пускает?!

Парень летит навзничь, откинув голову назад. От падения на пол вагона его спасает только плотная, как стена, толпа, в которую от врезается спиной, как в батут.