Чтение онлайн

Жаба

В детстве меня спасала от зависти жаба.

Она приходила по вечерам, когда я сидела за письменным столом и смотрела сквозь учебник, погружённая в невесёлые изнурительные думы. Обычно она залезала в форточку. Меня всегда поражало, как ей удавалось сквозь неё протиснуться. Она была большая, тёмно-бурая и толстая, вся в буграх и наростах.

Ничего противного или отталкивающего в ней не было. В её лице была задумчивая многовековая двусмысленность, как у древних идолов. Она неторопливо забиралась ко мне на стол, отодвигала задней лапой учебник и с тяжёлым старческим вздохом усаживалась под лампу.

— Ну, что, - говорила она мне мягко, со сдержанным ехидством, - пришла я, значит.

— Зачем? – нахмурившись, спрашивала я, хотя прекрасно знала, зачем.

— Ну, как же, - охотно откликалась она и устраивалась поудобнее. – Душить тебя буду.

— Это неправильно, - говорила ей я. – Жаба душит тех, кто жадничает. А не тех, кто завидует.

— Ну, вот ещё, - усмехалась она. – Ты меня еще учить будешь, кого мне душить. Да ты не бойся, это же не насмерть. Так, придушу слегка и уйду восвояси. Даже больно не будет.

— Ага, не будет, - фыркала я. – Ещё как будет. Что я, не знаю, что ли?
– Да тебе уже сейчас больно, - резонно замечала она.

— Твоё какое дело? – огрызалась я. – Чего тебе вообще надо-то от меня? Вот привязалась.

— Ремесло у меня такое, - отвечала она, поблёскивая глазами в свете лампы. – Раз надо душить – значит, никуда нам с тобой от этого не деться.

— Ещё как денемся, - уверяла её я. – Всё же от нас зависит. Давай лучше чай пить. У меня пастила есть и пряники. Правда, пастила подсохла уже…

— Это можно, - соглашалась жаба. – Но только потом – всё равно буду душить. А как же без этого? Без этого нельзя.

Я наливала ей чай в блюдечко, крошила розовую пастилу, соскребала остатки халвы с промасленной бумажки. За окном загорались звёзды и окна соседних домов. Наверху кто-то пытался сыграть на пианино «Весёлого крестьянина», но всё время сбивался и начинал заново.

— Ну, всё. А теперь – душить, - говорила жаба, стряхивая крошки пастилы с губ.

— Заладила – душить, душить. Тоже мне, Отелло… Давай лучше в карты сыграем, - предлагала я.

— А уроки твои? – с сомнением спрашивала жаба.

— Да выучила я уже про этого Хаммурапи. Царь царей, царь всех стран, слова его превосходны, дела его бесподобны...

— Наглец какой, - задумчиво говорила жаба. – Надо будет к нему наведаться. Ну, ладно, доставай карты-то. Во что играть будем?

— В подкидного. Я больше ни во что не умею, - говорила я.

— А на что? – вкрадчиво спрашивала жаба.

— На что хочешь. На сокровища. На золотые слитки. На алмазы тоже можно.

— А у тебя есть?
– А то! Есть, конечно. А у тебя?

— Спрашиваешь! – обижалась жаба. – Мы, жабы, издревле являемся хранителями кладов и сокровищ. Сдавай карты. Только не подглядывай.

Наверху наконец оставляли в покое весёлого крестьянина и принимались за «Маленькую ночную серенаду». Мы с жабой, тихо сопя, шлёпали картами по полированной крышке стола и время от времени вполголоса переругивались.

— Ага! – с торжеством восклицала я. – Кто-то из нас дурак! Да ещё и с погончиками. Давай, раскошеливайся. Тащи сюда свои сокровища.

— Не могу, - с достоинствам отвечала жаба.

— Это почемуй-то? – торжествовала я.

— Потому, - ещё более важно говорила она. – Сама должна понимать. Жаба душит.

С тех пор я почти разучилась кому-либо завидовать. Но если иногда всё-таки завидую, то она не приходит. Напрасно я ставлю чайник, достаю из буфета пряники и подсохшую пастилу и раскладываю на столе карты с толстыми улыбчивыми дамами и валетами в белых париках. Она больше не приходит. А, право, жаль.

На углу возле метро тётка в свалявшемся, как войлок, пуховом платке продавала всякое занятное старьё. Моя страсть к бессмысленным тратам радостно захихикала, крепко ухватила меня за рукав и потянула к ней.

— Почём у вас эта девочка с яичницей? – строго спросила я. Тётка и девочка с яичницей посмотрели на меня не особенно радушно. Ну, девочку-то я ещё могла понять. У неё и без меня была куча неприятностей. Она стояла со своей крошечной фарфоровой сковородкой в руке и мысленно чертыхалась, а у ног её расплывшимся жёлто-белым блином лежала фарфоровая глазунья.

— Вот эта фигурка? – деловито переспросила тётка. – Вообще я прошу восемьсот. Но можно торговаться.

— Ни фига себе! – возликовала я, отпихивая от себя притихшую Страсть К Бессмысленным Тратам. – Ну, вы даёте!

— А вы как думали? – обиделась тётка. – Это немецкая фигурка, дорогая. Антикварная вещь, можно сказать.

— Не может быть, - торжествующе усомнилась я. – Немецкие девочки никогда не роняют яичницу на пол. Они, даже если захотят уронить, не смогут – так уж они устроены.

На самом деле это неправда. На самом деле в Германии полным-полно девочек, способных каждое утро ронять на пол яичницу и пятнать ею национальную репутацию. Я знала, по меньшей мере, двух таких девочек. Это были моя квартирная хозяйка во Франкфурте и её домработница. Обеим было за шестьдесят. Домработница была могуча, яростна и порывиста, как валькирия. Она врывалась по утрам в квартиру, сияя и отдуваясь, и при виде её все глиняные горшочки и синие стеклянные вазочки на кухонных полках бледнели, менялись в лице и норовили отодвинуться вглубь. Она хватала тряпку, казавшуюся в её ручищах детским носовым платочком, и принималась со звоном и грохотом крушить всё, что попадалось ей под швабру. Иногда она приходила вечером, чтобы уничтожить то, что по недосмотру оставила в живых утром. Потом она садилась за стол, утирала пол, наливала себе минеральной воды в пивную кружку и принималась ждать хозяйку, чтобы дать ей отчёт о проделанных за день разрушениях. Сидя у себя в комнате за учебниками, я слышала, как за дверью гудит её успокоительный рокочущий бас:

— Мне очень жаль, что так получилось с этой вазой, фрау Лёв. Нет, в самом деле – мне очень, очень неловко. Но я вам всё возмещу. Хотите, я куплю вам такую же?

И снисходительный смешок фрау Лёв в ответ:

— Бросьте. Подумаешь, несчастье – разбитая ваза. Вот если бы вы поскользнулись и разбили себе голову, сохрани Господь, - вот это было бы несчастье. А разбитая ваза – пустяки. Давайте-ка лучше пропустим по рюмочке и не будем думать о грустном.