Чтение онлайн

— Ерунда!
– сказал Нобл, повысив голос.
– Люди верили в загробную жизнь, когда еще и слова такого не было - капиталист.

Тут Хокинс поднимается во весь рост, словно на молитве.

— Ах, вот как!
– ухмыляется он.
– Ты, значит, берешь на веру все подряд? И в Адама, и в Еву с яблоком? Ну, так я тебе вот что скажу, браток: если ты имеешь право верить в одну чушь, то я имею право верить в другую - что первым делом твой бог создал чертова капиталиста вместе с его вонючей моралью и прямо в "роллс-ройсе". Имею я право или не имею?
– говорит он Белчеру.

— Имеешь, браток, - говорит Белчер и садится к очагу, вытянув ножищи и поглаживая усики.

Я вижу, что Донован уходит, а спор о религии кончится неизвестно когда, и тоже выхожу на улицу. Вдруг Донован останавливается и принимается, потупясь, бормотать, что, мол, не следовало мне покидать свой пост. Тон у него прямо мерзкий, а мне к тому же давно уж осточертел этот так называемый пост, и я в ответ его спрашиваю, какого лешего мы вообще сторожим этих англичан и на что они нам сдались.

Он смотрит на меня эдак пристально и говорит:

— Как это на что сдались? Ты что, не знаешь, что мы держим их как заложников?

— Заложников?
– переспрашиваю я.

— Ну да. Противник тоже имеет пленных, и поговаривают, что их будут расстреливать. Если они расстреляют своих пленных, то мы расстреляем своих.

— Расстреляем Белчера и Хокинса?
– говорю я.

— А на кой же черт мы их, по-твоему, держим?

— Что ж ты раньше-то молчал?
– говорю я.
– Не мог предупредить нас с самого начала?
– Еще чего, - говорит он.
– Сами должны были это знать.

— Откуда нам было знать, Иеремия Донован?
– говорю я.
– Тем более теперь, когда мы с ними нянчимся уже столько времени?

— Противник держит наших ровно столько же, - говорит он.
– Даже дольше.

— Это совсем другое дело, - говорю я.

— Чем же другое?
– спрашивает он.

Но я не стал ему объяснять, потому что он бы все равно не понял.

— И когда это будет известно?
– спросил я.

— Может, сегодня, - сказал он, - а может, завтра или послезавтра. Недолго тебе осталось тут торчать без дела, можешь не волноваться.

Но я теперь волновался не из-за этого. Теперь волнения были куда серьезнее. Когда я вернулся в дом, там все еще спорили. Хокинс так и сыпал своими излюбленными выражениями, и по всему было видно, что он берет верх.

— Знаешь, что я тебе скажу, браток, - говорил он, ухмыляясь.
– По-моему, ты такой же Фома неверующий, как и я. Вот ты говоришь, что веришь в загробный мир, а что ты о нем знаешь? Ни хрена ты не знаешь! Ну, скажи, скажи мне наконец, есть у них крылья или нет?

— Ну есть, - сказал Нобл.
– Доволен теперь? Есть у них крылья, есть.

— А где они их берут? У них что там, фабрика крыльев, что ли? Приходишь, значит, в магазин, предъявляешь квитанцию, и на тебе - пара самых что ни на есть ангельских крыльев?

— С тобой невозможно спорить, - сказал Нобл.
– Ну вот послушай…- и они опять взялись за свое.

Было уже за полночь, когда мы заперли входную дверь и пошли спать. Я задул свечу и сказал Ноблу про англичан. Он выслушал молча и затих. Час молчал, а потом спросил, как я считаю, - надо им рассказать или нет. Я сказал, что пока не надо. Бригадное начальство, которое во Втором батальоне днюет и ночует и отлично знает Хокинса и Белчера, вряд ли допустит, чтобы их поставили к стенке.

— По-моему, тоже, - сказал Нобл.
– Было бы бесчеловечно пустить их теперь в расход.

На следующее утро мы не могли глядеть им в глаза. Весь день мы слонялись по дому, как неприкаянные. Белчер, кажется, ничего не заметил; он, как всегда, сидел перед камином с таким видом, будто тихонько ждал, что случится что-то непредвиденное. А Хокинс заметил, и приписал это тому, что во вчерашнем споре он уложил Нобла на обе лопатки.

— Неужели ты не можешь спорить без нервов?
– свирепо сказал он Ноблу.
– Да еще со своими Адамам и Евой! А я, может, коммунист. Коммунисты, анархисты - один черт, не вижу разницы!

И до самого вечера он все не мог успокоиться и то и дело принимался бормотать:

— Адам и Ева! Адам и Ева! Делать им было нечего, вот что. Яблоки им, видишь ли, понадобились!

Не знаю, как мы прожили тот день, но я почувствовал большое облегчение, когда он кончился. Посуду убрали со стола, и Белчер, как всегда миролюбиво, сказал:

— Ну что, братки, перекинемся?

Мы уселись за стол, Хокинс достал карты, и тут я услышал во дворе шаги Донована, и у меня шевельнулось тяжелое предчувствие. Я бросился навстречу Доновану и столкнулся с ним в дверях

— Зачем пришел?
– спросил я.

— За этими вашими неразлучными боевыми дружками, - ответил он, весь заливаясь краской.

— Вот, значит, как, Иеремия Донован?
– сказал я.

— Да, вот так. Сегодня утром англичане расстреляли четверых наших ребят.

— Одному было всего шестнадцать.

— Худо, - сказал я. Тут Нобл тоже вышел, и мы втроем, перешептываясь, принялись ходить по дорожке. У ворот стоял Фини, из нашей разведки.

— Ну и что теперь делать?
– спросил я Донована.

— Вы с Ноблом выведете их из дому. Скажите им, что их переводят. Так будет тише всего.

Нет уж, не путай меня в это дело, - шепотом попросил Нобл.

Иеремия Донован поглядел на него со злобой.

— Ладно, - сказал он.
– Вы с Фини берите старые лопаты, идите на тот конец болота и выройте там яму. Мы с Бонапартом скоро будем. Смотрите, чтоб никто не видел вас с лопатами. Не надо лишних свидетелей, понятно?

Мы посмотрели, как Фини с Ноблом пошли к сараю, потом вернулись в дом. Я предоставил Доновану самому объясняться с англичанами. Он сказал им, что есть приказ отослать их обратно во Второй батальон. Хокинс выругался, а Белчер, хоть ничего и не сказал, но видно было, что тоже расстроился. В доме было темно, но никому не пришло в голову зажечь лампу, и англичане впотьмах надели шинели и попрощались со старухой.

— Только обживешься немного, как обязательно какая-нибудь штабная сволочь решит, что ты больно пригрелся и сковырнет тебя с места, - сказал Хокинс, пожимая ей руку.

— Огромное вам спасибо, хозяйка, - сказал Белчер.
– Огромное спасибо за все,- повторил он с таким смаком, словно сам придумал такое оригинальное выражение.

Мы вышли на задний двор и пошли к болоту. И тогда Иеремия Донован сказал им правду. Его всего трясло от возбуждения.

— Сегодня утром в Корке расстреляли четверых наших людей. И теперь мы расстреляем вас. Это будет наша ответная мера.