Чтение онлайн

Чума — самый настоящий враг, и в его распоряжении такие ужасы, которым не каждый готов противиться, не каждый способен вынести все эти кошмары. Спору нет, большинство церковнослужителей, у кого была такая возможность, бежали из города, но правда и то, что очень многие остались и пали жертвами, исполняя свой долг.

Верно и то, что немало отстраненных от службы священников-диссидентов осталось в городе, их мужество должно быть признано и оценено по заслугам, но таких было не большинство; нельзя утверждать, будто все диссиденты остались и ни один не покинул города, как неверно было бы утверждать про представителей Высокой церкви, будто все они уехали. Надо учесть и то, что многие уехавшие оставили вместо себя викариев, которые должны были отправлять службу и, по возможности, навещать бедных; так что снисходительность следовало проявлять с обеих сторон и помнить, что такого страшного времени, как в 1665 году, не бывало еще в истории и что не у всех достает храбрости держаться на высоте в таких обстоятельствах. Поэтому я никого не осуждал, а скорее старался рассказывать о мужестве и религиозном рвении и тех и других — всех, кто рисковал собственной жизнью, поддерживая несчастных в их горестях, — и не поминать тех, кто не сумели исполнить свой долг, к какой бы церкви они ни принадлежали. И советую всем добрым и сердобольным людям обернуться назад и поразмыслить хорошенько над ужасами того времени; те, кто это сделает, поймут, что нужна была недюжинная сила, чтобы все это вынести. И это не то, что скакать во главе отряда или атаковать неприятеля на поле боя, — это все равно, что атаковать саму Смерть на бледном ее коне; [371] оставаться — значило умереть, и именно так на это и смотрели, особенно если судить по ситуации, которая сложилась к концу августа — началу сентября; и у людей были все основания полагать, что так пойдет и дальше; ведь никто не ожидал и не верил, что болезнь так резко пойдет на спад [372] и цифры опустятся до двух тысяч в неделю в то время, как всем известно было, какое огромное количество больных скопилось в городе; и именно тогда многие из тех, кто до того оставался в Лондоне, покинули его.

А кроме того, если Господь даровал некоторым большую силу, чем другим, то для того ли, чтобы они похвалялись собственной выносливостью да еще порицали тех, кому не дано было этого дара и поддержки Господней? Или для того, чтобы они пребывали в смиренной благодарности за то, что именно они, а не братья их, оказались избранными?

Думаю, надо отдать должное всем тем, не важно, священникам или светским лицам: врачам, хирургам, аптекарям, служащим магистрата и любым другим чиновникам, словом, всем тем, кто приносил пользу по мере сил, кто рисковал жизнью, исполняя свой долг, особенно же тем, кто оставался в городе до конца: ведь многие из них не только рисковали жизнью, но и расстались с нею за время этого бедствия. [373]

Однажды я попытался составить список всех погибших, — я имею в виду список по профессиям и роду занятий, — погибших, как я выразился, при исполнении служебных обязанностей; но частному лицу невозможно здесь ручаться за точность деталей. Помню только, что в Сити и прилегающих к нему слободах к началу сентября умерло шестнадцать священников, два олдермена, пять врачей, тринадцать хирургов; но, так как именно к этому времени начался самый разгул болезни, то список, конечно, неполный. Что же касается низших чинов, то, полагаю, только в Степни и Уайтчепле умерло 46 констеблей и городских голов, [374] но я не смог продолжить свои подсчеты: болезнь так разбушевалась в сентябре, что стало не до подсчетов. Люди умирали без числа. В сводке могли указать семь тысяч, могли восемь, а могли и все что угодно: очевидно, что люди мерли как мухи, и хоронили их скопом, без всяких подсчетов. И если можно доверять тем, кто чаще, чем я, выходили на улицу, больше общались с посторонними (хотя и я вел вовсе не замкнутую жизнь для человека, который удалился от дел), повторяю, если можно им доверять, то в те три первые недели сентября хоронили почти по двадцать тысяч в неделю. Однако другие оспаривают достоверность таких утверждений, [375] так что я все же предпочитаю придерживаться официальных данных; но и семи-восьми тысяч в неделю достаточно, чтобы показать все ужасы тех времен, о которых я говорил; и к своему собственному удовлетворению, а также, надеюсь, и к вящему удовольствию читателя, могу сообщить: все, что здесь написано, если и расходится с правдой, так в сторону приуменьшения, а не приувеличения.

По всем этим причинам, повторяю, хотелось бы мне, чтобы теперь, когда мы оправились от беды, поведение наше стало бы более сердобольным и благожелательным в память бед минувших, и не столь кичливым из-за того, что мы оставались в городе: ведь не все те, кто бежал от длани Господней, были трусами, как и не все, кто остались, — такими уж храбрецами: многими двигали невежество или неверие в карающую десницу Создателя, и это преступное безрассудство, а вовсе не истинная храбрость.

Не могу не сказать, что государственные чиновники — констебли, их помощники, люди шерифов и лорд-мэра, а также приходские чиновники, в чьи обязанности входила забота о бедных, — в целом исполняли свой долг с не меньшим мужеством, чем все остальные, а то и с большим: ведь и работа их была сопряжена с огромным риском, вела к большему общению с бедняками, среди которых попадалось очень много больных и где болезнь протекала в особенно жутких условиях. И, надо добавить, очень многие из них умерли, да иначе и быть не могло.

Я еще ни словом не обмолвился о том, какие лекарства и предохранительные средства использовали мы в то ужасное время, — я имею в виду тех, кто, подобно мне, часто выходил из дому и разгуливал по улицам; многое говорилось об этом в книгах и объявлениях наших докторов-шарлатанов о них я уже достаточно рассказывал. Можно, однако, добавить, что Коллегия врачей ежедневно публиковала рекомендации, которые врачи учитывали в собственной практике, [376] но так как все это было в печати, я не стану приводить их здесь.

Об одном все же не могу умолчать: о судьбе одного из таких шарлатанов, который опубликовал объявление, что нашел самое надежное предохранительное средство от чумы, и тот, кто имеет его при себе, ни за что не подхватит заразу и не заболеет. И этот самый человек, который, надо полагать, не выходил из дома, не положив это изумительное средство себе в карман, однако, заболел и через два-три дня умер. [377]

Я не принадлежу к тем, кто ненавидит или презирает врачей; я не раз уже говорил с уважением о советах моего друга доктора Хитта, хотя, должен сказать, воспользовался я немногими из них, по сути, почти ничем, если не считать, что всегда держал наготове, как уже говорилось, какое-нибудь вещество с резким запахом на случай, если придется дышать какими-нибудь нездоровыми миазмами либо подойти слишком близко к погосту или трупу.

Не прибегал я и к тому способу, к которому тогда обращались многие: все время бодрить дух при помощи горячительных напитков и вина; помнится, один ученый доктор так пристрастился к этому лечебному средству, что не смог отказаться от него, когда поветрие кончилось, да так и остался до конца дней своих горьким пьяницей.

Вспоминаю, как мой друг доктор не раз говорил, что существует определенный круг лекарств и препаратов явно действенных и полезных в случае заразы; из них, или с их помощью, врачи могли делать бесконечно разнообразные снадобья, подобно тому как звонари могут составлять несколько сот разнообразных мелодий, меняя звук и порядок всего шести колоколов, — и все эти снадобья действительно полезны.

— Поэтому, — говорил доктор Хитт, — я не удивляюсь, что такое множество снадобий предлагается во время теперешнего бедствия и каждый врач предписывает или приготовляет что-то свое, согласно собственному разумению и опыту. Но если, — продолжал он, — изучить разнообразные рецепты всех лондонских врачей, то окажется, что они состоят примерно из одного и того же, с небольшими отклонениями, зависящими от фантазии того или иного врача; таким образом, человек сам, исходя из особенностей своего организма, из образа жизни и обстоятельств заражения, может выбрать себе снадобье из обычных лекарств и препаратов. Только те рекомендуют одно как самое главное, другие — другое. Одни считают, что противочумные пилюли — самое лучшее средство, другие, что «венецианского сиропа» [378] достаточно, чтобы противиться заразе, а я согласен и с теми, и с другими, только последнее средство хорошо принимать заранее, чтобы предупредить болезнь, а первое если уже заразился, чтобы изгнать ее из себя.

Согласно этому утверждению, я несколько раз принимал «венецианский сироп» и, сильно пропотев, считал себя настолько закаленным, насколько это возможно при помощи лекарств.

Что касается знахарей и шарлатанов, которыми город просто кишел перед чумой, то о них что-то было не слышно; и я с немалым удивлением заметил потом уже, что в течение двух лет после бедствия в городе о них не было ни слуху ни духу. Некоторые воображали, что они все до единого погибли от заразы, и полагали это знаком Божьей кары за то, что они ради ничтожной наживы ввергли стольких бедняков в бездну отчаяния; но я никогда не заходил так далеко в своих предположениях. Что перемерло их много, так это точно (некоторых из них я знал лично), но что чума унесла их всех, вызывает большие сомнения. Скорее, думаю, они перебрались в провинцию и принялись за свое ремесло среди сельских жителей, напуганных приближением чумы.

Одно, во всяком случае, верно — ни один из этой братии не появлялся в Лондоне и его окрестностях еще долгое время после окончания мора. Правда, несколько докторов опубликовали рецепты, рекомендуя различные препараты для, как они выражались, оздоровления тела после чумы, особенно необходимые тем, кто прошел испытание и излечился; однако, по известному мне мнению самых выдающихся врачей того времени, чума уже сама по себе была таким очистительным средством, что те, кто устоял, не нуждался ни в каких других очищениях: гнойные болячки, волдыри и прочее, которые прорывались или вскрывались по указанию врачей, уже достаточно очистили организм, так что все остальные болезни и их источники тем самым устранялись; и так как врачи повсеместно распространяли это мнение, то шарлатаны со своими снадобьями мало чего добились.

Правда, несколько раз после ослабления чумы все же начиналась паника; организовывалась ли она умышленно, как считали некоторые, с целью напугать население и посеять хаос, не могу точно сказать; однако иногда нам предсказывали, что чума возвратится в такое-то время; знаменитый Соломон Игл, квакер, разгуливавший нагишом, о котором я уже говорил, ежедневно предрекал дурные вести; кое-кто еще также уверял, что Лондон понес неполную кару и что его и в дальнейшем ждут всяческие язвы и удары. Если бы они остановились на этих своих утверждениях или, наоборот, сделали более конкретное предсказание и предупредили бы, что через год Сити будет уничтожен пожаром, тогда бы действительно, после того как пожар наступил, никто бы не стал осуждать нас за необычайное уважение к их пророческому рвению; во всяком случае, тогда нам следовало бы более удивляться им и серьезнее расспрашивать о смысле их пророчеств, раз они обладают даром предвидения. Но так как они по большей части пугали нас новой вспышкой чумы, то не следовало особенно к ним прислушиваться; однако из-за всех этих непрестанных слухов мы все время пребывали в страхе; и стоило кому-либо внезапно умереть или участиться случаям заболевания сыпным тифом, не говоря уж о том, если число умерших от чумы возрастало (ведь до конца года это число колебалось от двухсот до трехсот человек), — как мы тут же начинали беспокоиться. Повторяю, в любом из этих случаев наши тревоги вновь возвращались к нам.