Чтение онлайн

— Ну, пошли, Адриан, пошли, — я обнял его за плечи и проводил в сторону входной двери, удаляясь прочь от бушевавшего пожара, — идем же, вызовем пожарных.

Мы почувствовали духоту, в горле першило от дыма. Делая вид, что прикрываю лицо от жара, я беззвучно хохотал. Ну и сюрприз преподнесли духи Фишману! Не будет очередного прекрасного снимка! Не в этот раз.

Дядюшка Фридрих родился в 1917 году, тетя Аделаида — в 1933-м, они словно отмерили период, имеющий особое значение для истории нашего мира, но это нельзя считать отличительной чертой нашей семьи, потому что отец родился в не представляющем особой важности 1923 году. А в 1953 году тетя Аделаида родила незаконнорожденную дочь. Ее беременность была полной неожиданностью. Она не выбирала отца для своего ребенка, не отдалась мужчине, чтобы родить от него, просто на нее напал и изнасиловал какой-то турок (такое иногда случается). Она слегка помучилась, однако не избавилась от моей кузины, а воспитала из нее честного человека и прекрасную женщину. Фишман очень любил Вальпургию (так тетя назвала свою дочь; отец был против, а дядя Фридрих прислал в письме свои поздравления и написал, что сердечно рад за нее), и, поскольку моя кузина с мужем жили в Берлине, он часто навещал ее и играл с двумя ее детьми. Может быть, они правы, может, для того, чтобы эти люди здесь были счастливы, им надо показывать трагедии? Мы сидели у Вальпургии на террасе, вместе с нами были ее сыновья-подростки. Беседа, в результате которой Фишман пришел к выводам, которые стали итогом нашей с отцом кропотливой работы, происходила в ленивый полдень, за стаканчиком холодного чая.

— Дядя, — обратился ко мне один из юношей, — почему люди убивают друг друга?

— Не знаю, — ответил я искренне.

— Но ведь это изменится, правда? — присоединился к нам второй, которого мы, непонятно почему, прозвали Черным.

У меня на языке вертелось, что, дескать, конечно, ведь число людей прямо пропорционально количеству трупов.

— Я помню, что мне на глаза случайно попалась одна страшная фотография дяди Фишмана, и я подумал, что никогда никому не причиню вреда. — Это снова старший сын Вальпургии, получивший прозвище Бурый.

Дядя Фишман скривился, мама Вальпургия тоже, а я улыбнулся и, несмотря на молчаливый протест остальных взрослых, спросил его:

— Какая же?

— Та, что называется «Ловец душ», — заявил Бурый, а Черный серьезно закивал.

В самом деле, прекрасная фотография, я опишу ее в двух словах, прежде чем Фишман соберется с мыслями, чтобы ответить мальчикам, которые уставились на него во все глаза и почти одновременно выдохнули: «Дядя, то, что ты делаешь, очень важно, люди должны понять!»

Все началось с того, что Адриан в очередной раз не согласился снимать смерть детей. В конце восьмидесятых, находясь в долине Бекаа, мы узнали, что «безумец», дезертировавший из иорданской армии, намерен обстрелять из миномета еврейский квартал на Западном берегу реки Иордан. Скорее всего, это был один из палестинских боевиков, которого готовили с раннего детства после гибели его семьи, например, в результате действий израильской армии, и который жил надеждой, что, в конце концов, его опекуны позволят ему отомстить и достойно умереть. Главной целью покушения был местный детский сад. Я не поеду! Приносить в жертву детей не обязательно! Пусть он разнесет какой-нибудь блокпост! Еще бы немного — и Фишман предупредил бы израильтян. К счастью, я был начеку. Страшно представить, сколь долгой и мучительной была бы наша смерть, решись Адриан на это! На примере трагедии арабского мальчика, с лихвой хлебнувшего страданий, сына осужденного на скитания народа, которому было позволено стать Моисеем по особым, подвластным человеку поручениям, я убеждал Фишмана, что нам не нужно туда ехать, и призывал не вмешиваться в опасное состязание двух богов, каждый из которых был единственным и всемогущим. «Произойдет то, что должно произойти, — кричал я, объятый страхом. — Ты ведь сам учил меня этому! Мы можем показать миру все что угодно, если оно и так должно случиться!» Значит, я должен смириться с неизбежностью? Да, именно так! (Глупец, как будто неизбежности было необходимо его согласие на существование!) «Мы не сумеем предотвратить ту смерть, а, если нам это удастся, она повлечет за собой следующие — наши в первую очередь!» Все верно, но почему именно дети? Почему сейчас я вместо них должен принять решение, каким должен быть мир? Почему бы не показать им, что он может быть иным? Показать покой и благоденствие, и пусть они сами выбирают свой путь! Почему? Да потому что иного мира не существует. Потому что дети — это мы, только маленькие. Потому что борьба продолжается всегда и везде. Ведь разве не сказано: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею» [47] . Покажи всем — даже детям — мир без прикрас, покажи худшее, что в нем есть, — и у тебя появится шанс что-то изменить! А если ты боишься «sparagmos» — жертвы из разорванных минометным снарядом малышей, то сиди тихо и делай вид, что ничего не знаешь! Думаю, я убедил его, а может, нет, во всяком случае, он держал язык за зубами. Мы отказались от поездки, сославшись на возможную слежку за Фишманом со стороны неких спецслужб и опасность привести их к месту теракта, поэтому доверие наших друзей к нам не пострадало.

Контакты, установленные тогда, еще пару раз принесли плоды в виде «груза-200», который Фишман рисовал в своем воображении, фотографировал, получал денежки, вызывал скандал и удалялся, разочарованный. Однако поездка, связанная с фотографией «Ловец душ», была несколько иной. Некая уважаемая в кругу террористов женщина, вдова какой-то большой шишки, писала книгу о деятельности «Хезболлы». Она хотела проиллюстрировать ее, и полевые командиры дали «добро» при условии, что фотографии будут сделаны самим Адрианом Фишманом. Интересное предложение. Кажется, ничего особенного, а между тем что-то в этом есть. Определенно, я соглашусь . Ты не отказался, потому что боялся, дружок. Постепенно ты начал постигать смысл своей работы. Тебе уже захотелось жить.

Я не буду разглагольствовать о снимках, которые мы тогда сделали с Фишманом, во-первых, потому что мое время истекает, а во-вторых — потому что Адриан уже вот-вот ответит Черному и Бурому. А значит, приступим! Итак, «Ловец душ».

Зловещее отверстие у них за спинами. Фоном служит трава, поэтому все отливает зеленым. Дети. Учитель. Надежда! Честно говоря, мне это показалось сине-буро-фиолетовым, цвета грязи в преисподней. Мы могли передвигаться по всему лагерю террористов, местонахождение которого я не выдам вам даже сейчас, потому что знаю, что там все еще проводятся тренировки. Однако было несколько мест, к которым нам было запрещено приближаться. Я, уважая обычаи хозяев, безропотно подчинился требованию, но Фишман, словно маленький озорник, не обращая внимания на мрачного вида охранников, то и дело пытался бросить взгляд то в окно, то за ненадежную изгородь. Одно место особенно меня интересует. Несколько раз я замечал группы ребят, направляющихся в сторону колоннады . То, что Адриан назвал «колоннадой», представляло собой квадратный двор, окруженный колоннами. Часто мы слышали доносящееся оттуда не то пение, не то крики. Мальчишеские голоса, еще не подвергшиеся мутации, начинали звучать одновременно, после чего внезапно обрывались. Хотя я говорю по-арабски, мне было нелегко расслышать, что именно кричит собравшаяся там детвора. Нельзя было разобрать ничего, кроме часто повторявшегося «Аллах Акбар!». Я поставил на то, что там проводятся обыкновенные тренировки, например, на обращение с каким-нибудь тяжелым пулеметом, но оттуда не доносилось ни единого выстрела, ни разу, а ведь мальчики маршировали туда по три раза в день. Кроме того, по лагерю шныряло множество ребят, и нам не мешали присматриваться к ним и фотографировать их обычные занятия, например, метание гранат, которое особенно нравилось молодым людям. Каждому из них редко удавалось скрыть триумфальную улыбку, когда его бросок попадал в цель, а товарищ минутой раньше промахивался. Что ж, дети есть дети. Желание поиграть и посоревноваться друг с другом естественно. Что же происходит за колоннами? Какой-то инструктор, к которому мы пристали с этим вопросом, наконец ответил, что там размещается школа. «Это же дети, они должны учиться. Может быть, когда-нибудь им не придется убивать». Если это школа, то почему нам нельзя заглянуть туда? Ну, вот именно.

Наконец они сдались. Либо поверили нам, либо на них нажала та женщина, которая писала книгу.

Двор был меньше, чем казалось издали. Там с трудом размещались несколько десятков подростков. Нас поставили лицом к ним, и мы тоже замерли в ожидании. У нас было время, чтобы приглядеться к ученикам. Каждый был одет в голубую мешковатую рубашку. Самые старшие сидели в первом ряду, за ними еще несколько рядов из детей помладше. По знаку инструктора, который привел нас туда, мальчики из первого ряда потянулись к лежащим перед ними большим сверткам. Светлые жилеты. Они начали надевать их. К каждому на груди были прикреплены короткие палки. Динамитные шашки, это были они или что-то еще более эффективное. Соединенные между собой проводами, выкрашенными в красный цвет. Между палками спутанные кровеносные сосуды. Они надели их на себя как запасной парашют и продолжали ждать. Только с дальних рядов доносились шепотки, а иногда — и приглушенный смех. Дети замерли в лучах заходящего солнца, которое медленно начало продираться сквозь колонны. Постепенно воцарилась тишина. За их спинами было отверстие, образованное вырванными фрагментами столбов. Неожиданно позади сидящих детей возник шар идеально круглой формы. Это было солнце. Отверстие казалось страшной, раскрытой пастью с колоннами вместо зубов . Действительно, колонны словно разинули рот и застыли, будучи не в силах схватить свои жертвы, залитые солнечным светом. И тут появился Он . Слепой в черной галабее, сандалиях и белоснежном тюрбане. Он бесшумно вышел из-за наших спин и решительно двинулся к сидящим. Уселся на подготовленном стуле и начал говорить — отрывисто и громко. Он почти кричал.

— О чем это он? — спросил меня Фишман.

— Подожди.

— Так о чем же? — повторил он настойчиво.

— Он рассказывает об израильском налете на южный Ливан. В Кане погибли сотни беженцев, местных жителей, младенцев, орудия сровняли город с землей. Он говорит о героической смерти детей, кажется, перечисляет имена тех, кто погиб и стал жертвой в борьбе за свободу своего народа и победу веры. Он называет их мучениками истинной веры. — Я замолчал.

— Что еще?

— Те, кто сидят здесь, являются их последователями, они обязаны пожертвовать собой и присоединиться к сонму мучеников, которых Пророк уже ожидает на небесах.

Тогда-то Адриан и сделал снимок, который потом увидели сыновья моей кузины и назвали страшным. Почем мне знать? Они молоды. Но фотография прекрасная. Сделана в сине-буро-фиолетовых и, ладно, уступим Фишману, зеленоватых тонах. На фоне отверстия (солнца не видно — работа редактора) сосредоточенно сидят юные будущие самоубийцы, счастливые мученики; их лица искажены криком. Слева, немного сгорбившись, сидит высокий учитель в черном одеянии. Когда мы с Фишманом готовили материал для книги и Адриан позволил мне взглянуть на снимок, та картина напомнила мне что-то. В свою очередь, я показал ему репродукцию картины Гойи «Шабаш ведьм». Я пришел в ужас от сходства . Может быть, поэтому он воспринял серьезно мою шутку, что картина называется «Ловец душ», и именно так назвал свою фотографию.

Они сказали: «Дядя, то, что ты делаешь, — очень важно», а Фишман прикрыл глаза, помолчал с минуту и наконец ответил:

— Я долго не соглашался с тем, что моя работа имеет огромное значение. Однако с некоторых пор я верю, что частная трагедия подвергаемых истязаниям людей и моя личная трагедия, когда я вынужден присутствовать в тех местах, вероятно, все же менее важна, чем послание, содержащееся в моих работах, и реакция, которую они могут вызвать в сытом и довольном мире.

Таков был его ответ. Бурый задал еще один вопрос:

— Значит, люди настолько черствы, что не поверят, если не увидят своими глазами и не будут потрясены увиденным, несмотря на то, что знали об этом раньше?

— Они еще хуже, — ответил он, а я ощутил вкус победы, который почувствовали и те, кто сидел на террасе, а потом налетели тучи, черные, грозовые, и Вальпургия предложила пройти в дом, потому что приближалась буря.

Дома мне приснился сон, что также заслуживает внимания, потому что обычно такого не бывает. Я даже слегка испугался, так как верю в теорию, что, когда люди засыпают, пробуждаются демоны. Мне снилось, что я спал. Во сне я проснулся от ощущения жара. Адского жара. Моя кожа лопнула. Огонь. Волосы мгновенно занялись, а языки пламени обняли меня, словно заботливая мать. Я был ребенком. И заживо горел. Я увидел, как надо мной склонился Фишман, он пытался поднять меня, собственно, о том, что это Адриан, я догадался потому, что у мужчины, который пытался вытащить меня из материнских объятий пламени, отсутствовала верхняя фаланга большого пальца.