Дневник эфемерной жизни (с иллюстрациями)
Шрифт:
Мой ответ:
Вы говорите,Что подобныРосе, всегда готовой испариться.Куда ж деваться мне? —Я полагала, в Вас найду опору!Между тем, однажды получилось так, что я ненадолго отлучилась из дому, он же без меня пожаловал и ушел наутро, оставив записку: «Я надеялся хоть сегодня побыть с тобою наедине, но нет о тебе вестей. Что же случилось?! Не укрылась ли ты от меня в горах?». Я отвечала кратко:
Когда цветок поломанУ оградыВ нежданном месте, —С него росинки слезСтекают беспрестанно.Пришла девятая луна. На исходе ее, когда Канэиэ не показывался ко мне две ночи кряду, он прислал лишь письмо. На него я отвечала:
Роса, что тает так нежданно,Еще чуть держится.На рукавеОна с дождем соединилась,Что утром оросил рукав.С тем же посыльным Канэиэ прислал ответ:
Моя душа,Тоскуя о тебе,Взлетела и пронзила небо.Не оттого льСегодня так дождливо?Когда я заканчивала свой ответ на это, появился сам Канэиэ.
Еще немного погодя, после перерыва в наших в ним встречах, в дождливый день, Канэиэ прислал сказать что-то вроде: «Как стемнеет — приду». Я написала ему:
Трава, что стелетсяПод рощею дубовой,Вас непрестанно ждет.Я буду вглядываться в сумерки, едва придут, —Не Вы ль надумали пожаловать…Ответ он принес сам лично.
Наступила десятая луна. Я находилась в очистительном затворничестве [4] , и Канэиэ сообщал, что оно тянется медленно:
Тоскуя по тебе,Одежду перед сном надену наизнанку [5] .И вот на ней роса.А небо дождикЗамочил слезами.Ответ мой был весьма старомодным:
Когда б ее сушилОгонь любви,Она давно бы сделалась сухою.Так отчего не высохли одежды,Что оба мы надели наизнанку?!Как раз в эту пору родной мой отец отправлялся служить в провинцию Митинокуни [6] .
То время года было преисполнено печали. К мужу я еще не привыкла и всякий раз, когда встречалась с ним, только обливалась слезами, а грусть, которая охватывала меня, была ни на что не похожей. Видя это, весьма растроганный Канэиэ твердил мне, что никогда не оставит меня, но мысль о том, могут ли чувства человека следовать его словам, заставляла мое сердце лишь печалиться и сжиматься еще больше.
Наступил день, когда отец должен был отправиться в путь, и тут он, уже собравшись, залился слезами, и я, которой предстояло остаться, впала в неизбывную печаль. Отец не мог выйти, пока не произнесли: «Пришла пора отправляться!». Тогда он свернул трубочкой послание и положил его в тушечницу, стоявшую под рукой, а потом снова залился слезами, переполненный чувствами, и вышел. Некоторое время я не открывала коробку и не могла заставить себя посмотреть, что там написано. Когда же проводила отца окончательно, то подошла к коробке и посмотрела, что отец написал. Это были стихи для Канэиэ:
Вас одного прошу,В путь пускаясь далекий, —Оставайтесь опоройЕй на долгие-долгие годы.Там, вдали, лишь о вас буду думать!«Пусть это увидит тот, кто и должен увидеть», — подумала я и, охваченная безмерной печалью, положила письмо на прежнее место, а вскоре ко мне пришел и Канэиэ. Я не подняла глаз, погруженная в свои думы, и он произнес в изумлении:
— Что такое? Это ведь дело обычное. А все, что с тобой происходит, лишь доказывает, что ты мне не доверяешь.
Потом увидел письмо в тушечнице и воскликнул: «Ах!» — после чего отослал отцу на его внешнюю стоянку стихи:
Коль одного меня вы попросили,По возвращении уверитесь тотчас,Насколько я надежен в обещаньях.Я — словно та сосна,Что не меняется в веках.Так проходили дни, и мне было грустно, когда я думала об отце, который находился теперь под небом странствий. Да и Канэиэ не выказывал в своем сердце возлагавшихся на него надежд.
Пришла двенадцатая луна. Канэиэ уехал по делам в Ёкава [7] и оттуда написал мне:
«Насыпало много снега; думаю о тебе с большой грустью и с любовью».
Я ответила стихами:
Ведь даже снегНа затвердевших водахРеки ЁкаваНе скоро тает —Его опора крепче, чем моя.С тем и закончился этот полный непостоянства год.
В первую луну [8] , не видя его у себя дня два или три, я передала слугам стихотворение, сказав им:
— Если придет посыльный от Канэиэ, вручите ему.
Там было написано:
Знать меня не хотите, и вотВ полный голосОтправилась петь,Словно птица-камышевка, яВ диком поле иль в дальних горах.В его ответе значилось:
Едва услышу яПоющий голос твойТам, где камышевка поет,Сейчас же отыщу тебяХотя бы и в горах далеких.Между тем, обнаружилось, что я забеременела. Весну и лето я провела в страданиях, а к исходу восьмой луны, наконец, разрешилась от бремени. В ту пору Канэиэ был полон внимания ко мне — казалось, его мысли полны одною мной.
Да. А однажды, в девятую луну, после того, как он ушел из дома, я взяла в руки шкатулку для бумаг, открыла ее, и заглянув внутрь, обнаружила письмо, намеченное к отправке другой женщине. Охваченная презрением, я решила дать ему знать, что видела это письмо, и написала:
Узнать хотела,Увидав письмо,Которое отправить ты собрался, —Не значит ли оно,Что ты порвешь со мной?!Пока меня занимали эти мысли, в конце десятой луны случилось так, что Канэиэ не показывался на глаза три дня кряду. А когда пришел, то сделал вид, будто «некоторое время испытывал» меня.