Чтение онлайн

Кончаю эту тетрадь, слушая нелепый спор о методах управления, и грустно становится на душе.

16 августа.

Давно так хорошо не проводил время, как сегодня. Вчера вечером получил предложение поехать с экскурсией археологического кружка в г. Лапсаки (в Малой Азии, напротив Галлиполи). Думал, что просплю, но встал вовремя. Пришлось даже немного подождать, так как участники экскурсии собирались медленно. Сидели вместе с турками около одного из кафе на набережной внутренней бухты. Наконец, набралось 28 человек. Компания самая разнообразная — полковник Генерального штаба Б., наш организатор о. Кириаков, лихой корниловский батюшка протоиерей Б., офицеры разных частей и несколько дам. Я в своих белых парусиновых штанах чувствовал себя по этому случаю несколько неловко. Предъявили документы с многочисленными подписями и печатями (Кутепова, Томассена и греческого префекта), развернули паруса и тронулись. По дороге пришлось еще подойти к французскому миноносцу. Фелюгу сразу начало сильно качать. Ближе к середине Дарданелл ветер, свободно дующий со стороны Мраморного моря, еще больше усилился. Усевшихся на носу дам волны, разбивавшиеся о лодку, обдавали целыми фонтанами брызг. Барышня, моя visavi, сильно побледнела. Я думал уже, что начнется рвота и впечатление от поездки будет испорчено, но все обошлось благополучно. Мы, офицеры, смотря на крепившихся дам, шутили на тему о том, сколько бы визгу было при подобной поездке лет шесть-семь тому назад. А теперь ничего — пулемет не строчит — и то благо. Галлиполи с моря совсем не интересно, и чем дальше от берега, тем печальнее становится вид на почти голые холмы в окрестностях города. Первое, что бросается в глаза, при приближении к Лапсакам — это масса турецких флагов на фелюгах. Издали белые луны со звездами почти не видны, и кажется, точно стоит целая флотилия под советскими флагами. Городок по своему типу похож на Галлиполи, но несравненно симпатичнее на вид. Нас встретил почти у самой пристани, очевидно, предупрежденный о приезде русских очень культурный и опрятный на вид полицейский комиссар Мустафа. Он уже второй раз сопровождает экскурсию отца Кириакова и встретился с ним, как с добрым знакомым. После маленькой закуски в саду (были только помидоры, хлеб и консервы, отпущенные дополнительно интендантством), отправились осматривать древности. Замечательно живописная главная мечеть, построенная на развалинах храма во имя св. Трифона. Само здание довольно бедно и снаружи и внутри. Архитектура его ничем не замечательна. Зато поразительно живописен общий ансамбль мечети, укрепленных террас, витых лестниц и решеток, из-за которых свешивается инжир, абрикосы, пинии и виноград. Если нарисовать и показать потом где-нибудь среди русских степей, наверное, скажут, что это сочиненная декорация. Тут же рядом с мечетью, между инжиром и жасмином, показывают место погребения св. Трифона{119}, мощи которого уже давно увезены куда-то в другое место. Теперь здесь нет ничего, кроме кучи мусора. Рядом могила муфтия, заботливо обнесенная железной решеткой. Другая и действительно оригинальная достопримечательность города — это могила какого-то турка на одной из улиц, вся закапанная воском и уставленная огарками свечей. Около нее стоят даже два маленьких греческих подсвечника. Это место погребения св. Парфения, епископа Лапсакийского, при котором в городке был поместный Собор, осудивший ересь Ария{120}. Мощи св. Парфения тоже давно перенесены отсюда, но греки по-прежнему зажигают свечи теперь уже у турецкой могилы. Таким образом, православие мирно уживается с магометанством — не всегда, правда. В маленькой церкви греческий протоиерей показал нам «страшные зверства» турок, учиненные во время Великой войны. На нескольких иконах святых выцарапаны глаза, у Богоматери проведена черта поперек щеки. Сопровождавшие нас греки, показывая эти «ужасы», причмокивали и кивали головами, изображая сильнейшую степень негодования. Что сказали бы эти наивные люди, если бы они посмотрели на хорошую чрезвычайку? Впрочем, в начале войны греческому населению пришлось во избежание более ощутительных зверств спасаться бегством в Афиун-Карагиссар. Их дома и имущество в это время, конечно, были разграблены. Батюшка живет бедно. Приблизительно так, как большинство священников в Великороссии. Матушка имеет вполне туземный вид. На ней обычные у гречанок широчайшие черные штаны. Пока духовные лица вели по-гречески чинный разговор, экзотическая матушка угощала нас мастикой и вареньем.

Жители почти сплошь турки. Здоровый красивый народ (в особенности мужчины). У них сейчас Байрам. По всему городу слышны звуки зурн и барабанов. Пестро и красиво одетые мальчики бегают, свистят, играют на губных гармониках немецкой работы и вообще чувствуют себя превесело. У меня в этом красивом городке появилось веселое, кажется, специфически русское настроение. Оно бывает, когда начальство «ушло». И кроме того, тут нет опротивевших сенегальских физиономий и нашей казарменной обстановки, тоже в конце концов порядком надоевшей. Весело гулять по улицам и никому не козырять. Я даже нарочно отбился от нашей компании, чтобы чувствовать себя вполне самостоятельным. Прошел за мечеть и присел посмотреть на танцевавших там турок. Мальчишки помчались ко мне со всех сторон с громкими криками «Кемаль-паша хорош». (Это в Малой Азии, кажется, служит сейчас чем-то вроде приветствия русским). Глазенки у них всех блестящие. Славные, доверчивые дети. Один, маленький, долго водил пальцем по бархату моих погон{121}.. Пользуясь полдюжиной турецких существительных вперемежку с чуть-чуть им понятными французскими глаголами поговорил насчет Кемаль-паши. Мальчик постарше твердил: «Врангель-паша хорош, Кемаль-паша хорош», — и тер при этом один указательный палец о другой, чтобы показать, какие, мол, друзья русский и турецкий генералы{122}. Потом я пошел дальше за город. Долина к западу от Лапсаки — это сплошной сад. После голых галлиполийских холмов кажется, что попадаешь чуть ли не в земной рай. Насколько глаз хватает, тянутся виноградники и огромные сады, полные айвы, грецких орехов, персиков, инжиру, гранатов... Заборов нет, и только кусты ежевики и терновника вдоль дорожек отделяют участки, принадлежащие разным владельцам. Долина прикрыта от норд-оста горами. Гулял по ней и, смотря на эти сады, понял, почему в Лапсаки процветала жизнерадостная философия Эпикура{123}. Наверное, две тысячи лет тому назад все здесь было приблизительно так же, как теперь.

Перед отъездом домой посидели на террасе греческого кафе. Последний раз полюбовался на турецкие одеяния. Где-нибудь в Харькове или Полтаве одетые таким образом люди произвели бы впечатление оперных статистов, забывших переодеться. Здесь, под горячим солнцем, на фоне голубого моря, среди мечетей, развалин и домиков, оплетенных виноградом, никто не кажется странным. Синие штаны расшиты черными узорами, на голубой бархатной безрукавке золотые корабли распустили белые паруса, шелковые рубахи так ярки, что в глазах рябит и даже белые шерстяные чулки у мужчин — и те с узорами. Доктор — участник экскурсии — снял нас вместе с турецким населением под развесистым платаном на площади. Посредине усадили старика-солдата, ветерана 1877 года. Он побывал в плену в России и еще немного помнит по-русски. Почти целый день мне пришлось говорить по-французски. Учитель-грек удивлялся, что я, зная три иностранных языка, не еду в Константинополь. Еле я ему растолковал, что армия наша — добровольческая. Не знаю, понял он меня или нет... Потом долго болтал по-английски с одним торговцем — тоже греком, который пригласил меня в свою лавку и угостил кофеем. Он жил в Америке и все жаловался на глупое и грубое, по его мнению, турецкое правительство. Отношение турецкого населения к русским в общем прекрасное. Считают, видимо, нас скрытыми кемалистами{124}. О греко-турецкой войне жители мало что знают. Спрашивали новости у нас, но мы могли им только рассказать то, что помещено в последних номерах ..... . Судя по всем данным, в армии Кемаля создалось очень оригинальное положение. Там есть русские отряды антибольшевистского типа, и в то же время в Ангоре работает большая советская военная миссия. Выдачу русских офицеров большевикам турки категорически отрицают. Настроения жителей, безусловно, в пользу Кемаля... Союзных войск на Лапсаках нет. Только изредка приезжают сюда английские патрули. Вернулись в Галлиполи около 9 часов вечера.

17 августа.

После вчерашней экскурсии опять проспал до 10 часов. Доложил начальнику школы результаты своих неудачных переговоров относительно книги ..... . Генерал обещал достать ее сам. Если это ему удастся, я буду переводить статью об артиллерийской авиаразведке на французском фронте. Сейчас у меня впервые за все время пребывания в школе совершенно нет работы. Для «У.Г.» тоже нет материала, и я начинаю уже скучать без дела.

Вчера дал прочесть Г. мой первый беллетристический опыт. «На кладбище». Он уговаривает меня послать рассказик в «Зарницы»{125}, но я, вероятно, ограничусь «Лептой Артиллериста»{126}. Понемногу проходит развившаяся после лихорадки апатия. Только боли в груди все еще иногда дают себя знать. В лагере эпидемия самоубийств. В Дроздовском полку застрелилось уже восемь человек. Уверяют, что образовался клуб самоубийц и они стреляются по жребию. Мне лично странно, что люди начали стреляться среди жаркого лета, когда живется вовсе уже на так скверно. Понятнее было бы, если бы эта печальная эпидемия началась зимой. Третьего дня застрелился молодой жизнерадостный корнет, который часто бывал в нашей палатке у И. Характерно, что в предсмертных записках ни один из самоубийц не объясняет причины своего решения умереть.

18 августа.

Становится все жарче и жарче. Если бы сюда, на берег Дарданелл, привезти непривычного человека, какого-нибудь петроградца или москвича, он бы погибал от жары.

Мы же настолько к ней привыкли, что во всем корпусе не было ни одного случая солнечного удара. Юнкера теперь, согласно приказу, почти все ходят в белых пижамах{127}, чтобы сохранить теплое обмундирование. Не так нарядно, но, по крайней мере, люди не обливаются потом.

Мы небольшой компанией спим в садике при общежитии и перед сном берем «лунные ванны». Валяемся совершенно раздетыми в одеялах, вспоминаем прошлое, затем закутываемся и засыпаем. Мне пришлось попросить вестовых, чтобы они по утрам меня будили. Иначе без посторонней помощи никак не могу проснуться раньше десяти часов. Вообще, последние дни живется физически совсем неплохо. Получил еще лиру за доклад и 1,5 лиры обычного пособия. Человек более обстоятельный, чем я, получая 5–6 лир в месяц, наверное, питался бы очень недурно. У меня большая часть денег уходит на дыни, виноград и бумагу для моих писаний. Бумага сейчас, как назло, за последнее время сильно вздорожала.

19 августа.

Встретил подполковника П. де-К., поболтали, и я уговорил его пойти вместе купаться. Ю.И. до сих пор ни разу не купался и, понятно, остался очень доволен. На обратном пути с пляжа встретили юнкера-сергиевца Б. Я пригласил обоих к себе в общежитие выпить чаю со свиными консервами, которые мне удалось сегодня очень дешево купить.

Рассказ Б. произвел на меня самое тяжелое впечатление. Правда, Б. всегда был склонен впадать по временам в пессимизм{128}, но сейчас он ссылается на факты и факты эти очень печальны. У сергиевцев сейчас сильнейший упадок духа. Б. уверяет даже, что настроение никогда не было таким подавленным, как в данную минуту. Поодиночке и маленькими группами юнкера переходят на беженское положение. Привлекает их, по-видимому, весьма проблематическая возможность продолжать в Праге общее образование. Фактически большинство уезжающих (это и американец{129} говорит) ни в какой университет не попадет и будет, чего доброго, торговать газетами на улицах Константинополя. Уходит, собственно говоря, совсем не так много, но беда в том, что в данное время уходят лучшие, наиболее энергичные люди. За 9 месяцев пребывания в Галлиполи с 13 курса ушло в разное время больше 50 человек. Остающиеся нервничают, не знают куда деваться и все больше и больше теряют веру в дело. Б. уверяет, что есть юнкера, которые ни разу не были в городе (кроме как строем на парадах), не купаются и все свободное время неподвижно лежат на койках. Идут нелепые разговоры о самоубийстве и т.д.

Вероятно, картина на самом деле не так мрачна, как рисует ее Б., но все-таки удивляюсь, как отдельные офицеры не видят того, что делается. Думаю, кроме того, что причины подавленного состояния юнкеров скорее физиологического, чем политического характера. Училище расположено за городом, поблизости от него нет никого, кроме чернокожих. Сильнейшая жара расслабляет людей и многих делает совершенно пассивными. Кроме того, вероятно, крупную роль играет полное отсутствие женщин.

Вдобавок ко всему, информация в училище совершенно не организована, и в настроениях юнкеров полный разброд{130}.

Б. говорит, что юнкера из вольноопределяющихся сейчас очень охотно изучают науки общеобразовательного характера и очень равнодушны к чисто военным предметам. Жаль, если это так. Может быть, лучше было бы временно разбавить курс общими предметами хотя бы в ущерб военным. Тогда у многих колеблющихся исчезнет тоскливая мысль о бесцельности их чисто военной работы. Лучше сделать так, чем терять наиболее энергичных{131} людей. Кроме того, надо во что бы то ни стало открыть военные гимназии, о которых я хлопотал еще три месяца тому назад, а также расширить высшие курсы. Иначе, по-моему, новую тягу из армии ничем не устранить и с переездом в Болгарию результаты могут получиться самые печальные.

Этого боится (хотя, вероятно, по другим соображениям) и генерал Кутепов. По крайней мере об опасениях комкора насчет того, что армия может в Болгарии распасться, сегодня говорил Т. полковник Кутепов{132}.

Удивительная волокита идет с проектом организации учебного заведения, о котором было столько разговоров. Вероятно, кому-нибудь оно не выгодно по личным соображениям, и эти люди тормозят несомненно необходимое дело. Надо будет еще раз поговорить об этом с полковником Савченко{133}.

20 августа.

Сего дня к моему соседу, полковнику Стадницкому-Коленда приходил один молодой юнкер, только что поступивший в Александровское пехотное училище. У него, в противоположность Б., настроение отличное. Один из тех людей, которыми мы держимся. Служит матросом на английском пароходе, значит, по теперешним понятиям, «отлично устроился», приехал в Галлиполи, увидел своих и остался здесь, бросив прилично оплачиваемое место. Рассказал нам много хорошего о пехотных училищах. Оказывается, программы их (кажется, и Николаевского кавалерийского) теперь совершенно переработаны{134}. Введен целый ряд общеобразовательных предметов — математика, словесность, естествознание, физика, химия, логика, психология, русская история. В зависимости от полученного образования юнкера разделены на группы. Это оказалось особенно необходимым в Корниловском училище, где публика в смысле образовательного ценза очень сборная. Есть там наряду с бывшими гимназистами и студентами и люди, совсем мало учившиеся. С ними начали чуть ли не с четырех правил арифметики. Сомневаюсь, чтобы из этой категории удалось выработать в течение двух лет настоящих офицеров. Во всяком случае, наше командование поступило очень хорошо.

Я давно уже слышал о предположенном изменении программ; теперь оно осуществлено, и юнкера вполне удовлетворены. «Совсем как в гимназии», — говорит мой новый знакомый. Он хотя и кончил среднюю школу, но с удовольствием вспоминает прошлое. Юнкера с незаконченным средним образованием еще более довольны{135}.

Теперь необходимо, по-моему, предпринять еще ряд мер: 1. Ввести общеобразовательные предметы в Сергиевском артиллерийском и Николаевском училищах. 2. Открыть военную гимназию, чтобы успокоить и удержать в Армии тех, которые не окончили средне учебных заведений и не хотят поступать в военные училища. 3. Немедленно открыть Высшие курсы (организованные как настоящее учебное заведение со слушателями, выделенные из частей) для офицеров и солдат, бывших студентов. Последняя мера в особенности важна, так как упорно распространяются слухи о том, что в Праге устраивают всех желающих. Это волнует публику. Немало бывших студентов уезжает в Константинополь и там попадает в самое тяжелое положение. Думаю, что эти «пражские слухи», частью по крайней мере, злонамеренны и исходят от враждебных армии организаций.