Чтение онлайн

К сожалению, от волнения я неправильно рассчитал подход и оказался в 300 метрах непосредственно ниже русского. Должно быть, в этот момент он заметил меня. Когда я попытался отвернуть в сторону и набрать высоту, он начал разворачиваться вместе со мной. Несмотря на все мои усилия, он держал меня прямо под собой. Я был в отчаянии и не мог ничего придумать. Нойман же, однако, подтягивался все ближе к русскому Пе-2.

Затем унтер-офицер оказался позади вражеской машины. Я вызвал его: «Нойман, это мог быть мой 200-й, но атакуй и сбей его!» Атака Ноймана не причинила никаких повреждений русскому, но вынудила его развернуться. Таким образом, я получил свободу для набора высоты. Тем временем мой ведомый начал вторую атаку. Его скорость была слишком большой, но он смог добиться нескольких попаданий. Наконец, настала моя очередь. Вражеский разведчик, защищаясь, использовал все трюки, затрудняя точную стрельбу. Но когда я на дальности прямого выстрела ушел вверх, то пулемет заднего бортстрелка торчал вверх, а левый двигатель горел. Затем снова атаковал Нойман и добавил русскому еще. В ходе его атаки я услышал, как он закричал: «Будь все проклято! Я ничего больше не вижу, мое ветровое стекло полностью залито маслом!»

«Русский перед вами, я прикончу его», – передал я ему. На сей раз я приближался внимательно и не открывал огонь до тех пор, пока промахнуться стало невозможно. Нескольких выстрелов было достаточно, чтобы заставить машину передо мной разлететься на части. Среди горящих обломков я заметил три парашюта. Купола двух из них раскрылись, но один сразу же вспыхнул и сгорел. Третий парашют, крутясь, быстро опускался в направлении Прессбурга.

Тем временем Нойман и я разделились. Когда я появился над нашим аэродромом, то увидел, что он уже катится по земле. Я приземлился и тоже порулил на стоянку. Но что теперь? Кому должна быть засчитана победа? Она могла бы быть моей 200-й. На командном пункте, где следили за боем по радио, были удивлены, что ни один из нас не покачал своими крыльями. Затем появился Нойман. Его полное лицо сияло. Когда я увидел перед собой это переполненное радостью, восторженное лицо, я протянул руку: «Нойман, поздравляю вас с победой!»

Мы снова перебазировались. Среди наших аэродромов был Дойч-Ваграм, в нескольких километрах от Вены. Позднее группа переместилась в Фельс-ам-Ваграм. [148] Я выполнил оттуда несколько вылетов, но контактов с врагом было немного. Каждый раз, когда я возвращался из боевого вылета, на стоянке были приготовлены цветы и шампанское. Но я просто не мог одержать свою 200-ю победу. В конце концов это все переполнило мое терпение, и я запретил эти бесконечные приготовления к празднованию «юбилейной» победы.

Затем опять пришло время менять дислокацию. Я должен был перелететь с I./JG53 в Брюнн, [149] где она должна была быть расформирована навсегда. Я уже сидел в самолете и механик вручную раскручивал рукоятку стартера, поскольку двигатель отказывался запускаться, когда поблизости был замечен вражеский самолет. Остальные уже улетели. Механик снова попытался запустить мой «ящик». Когда и третья попытка закончилась неудачей, я окончательно понял, что на сей раз мне так и не удастся взлететь. Я выбрался из самолета и отправился в Брюнн на автомашине вместе со своим адъютантом и другом Тео Хандшугом.

Как я и полагал, мы не выполняли никаких боевых вылетов из Брюнна, но там все еще оставалось некоторое количество топлива, а часть самолетов имела боекомплект. Я связался с генералом Дейхманом и описал ему свое положение. Он всецело сочувствовал мне и наделил меня полномочиями продолжать боевые вылеты до тех пор, пока не закончится топливо или боеприпасы.

8 апреля 1945 г. я взлетел, чтобы совершить один из своих последних боевых вылетов, и повел свое звено вдоль Моравы к Дунаю. Я был твердо уверен, что в этот раз все будет хорошо. Мы барражировали в том районе более тридцати минут и были на высоте 4000 метров, когда я увидел ЛаГГ-5. Он был ниже нас и неторопливо направлялся на северо-запад. Я был спокоен, что редко случалось прежде, и дал своим людям распоряжения: «Нойман, вы снижаетесь со мной. Если промахнусь, вы должны сбить русского. Остальные двое остаются здесь, прикрывают нас и наблюдают за победой!»

Это был мастерский пример безупречной победы. Я спикировал позади русского, приблизился к нему снизу, уравнял свою скорость с его и занял идеальную позицию. Я открыл огонь, когда ни о чем не подозревавший вражеский пилот начал пологий левый разворот. ЛаГГ немедленно загорелся и рухнул вниз. По радио полились поздравления. После посадки меня едва не раздавила толпа доброжелателей. 683 боевых вылета, 200 побед! Комендант аэродрома, обер-лейтенант, обнял меня, почти что задушив. Я никогда прежде не видел этого обер-лейтенанта Хандрика, но мы моментально стали хорошими друзьями. Позднее была устроена очень приличная вечеринка.

Группу расформировали. Я сбил еще три самолета, так что 16 апреля 1945 г. общее число моих побед достигло 203. Когда я взлетал, чтобы выполнить последний вылет из Брюнна, мне еще раз чрезвычайно повезло. Мой самолет набирал скорость и мчался по летному полю, когда я понял, что руль высоты заклинило. И это на скорости 150 км/ч. Можно было сделать только одну вещь: убрать газ и позволить самолету продолжать катиться до тех пор, пока он не остановится. Я остановил машину за несколько метров до откоса за пределами периметра аэродрома. Оказалось, что в шарнире руля высоты был зажат гаечный ключ. Нам так и не удалось установить, был ли это саботаж или лишь простая оплошность.

На командном пункте я узнал, что меня вызывает генерал Дейхман. Я взял «Шторьх» и полетел к нему.

Генерал Дейхман в недвусмысленных выражениях дал мне понять, что война определенно и безнадежно проиграна.

В Вельсе, [150] недалеко от Линца, я встретил Эвальда и Дюттмана. Они были награждены Рыцарскими крестами. Меня же ждали дубовые листья. Я получил эту награду 17 апреля 1945 г. из рук генерала Дейхмана.

Какой был в этом смысл? Три недели спустя война закончилась. После пяти с половиной лет, полных энтузиазма и жертв, после героической смерти многих моих товарищей, мы, оставшиеся в живых, снова оказались в начальной точке.

Мы были измотаны, но не сломлены, и были готовы начать наши жизни заново. Horrido!