Дневник «Канатного плясуна»
Шрифт:
Здесь Заратустра умолк на минуту и смотрел на нас с нежностью. Затем он продолжал говорить, но голос его изменился:
«Тяжелую ношу взяли вы на себя, канатные плясуны. Хочу уберечь я вас от падения.
Истинно любящий любит того, кого любит, а не того, кого хотел бы любить; не хочет он менять того, кого любит, ибо любит его.
Но взяли вы ношу на себя помочь другому Другим быть через вас Самих. Как же вам быть, канатные плясуны?
Видите ли вы паяца, что по канату преследует вас? Он искушает вас, канатные плясуны! Он торопит! Он возлагает на вас ответственность за то, за что не можете вы отвечать! Сумятицу вносит он в души ваши!
Знаете ли вы, что сильнее паяц плясуна, ибо он наступает? Но он конечен, ибо нельзя наступать на пустоту, он живет, пока его препятствие живо. Не самодостаточен он, а зависим! И наступает он лишь потому, что зависим.
Но как вы думаете, канатные плясуны, что такое танцор? Танцор — это Солнце и танец Света. Он проходит насквозь, и потому он сильнее паяца, он отражается от препятствия, поэтому он гармоничнее плясуна. Но как бы там ни было, не теряется он, а становится теплотой, ибо он и есть теплота!
Заразителен танец солнечного танцора! Никто не танцует так, ибо нет границы, где кончается Солнце и начинается Свет!
Но думает плясун о своей публике, и сам оттого становится публикой, а двоим трудно на канате одном.
Боится плясун своей публики, и я бы на месте его боялся. Не значит ли это, что боится он самого Себя? Вот в чем беда ваша, канатные плясуны!
Разъединяет страх, что ж поклоняетесь вы разлучнику? Долго ли будете сыпаться вы? Не поглощать, но укреплять друг друга следует вам!
Двое вас, а Мир создан для Двух! Чего ж вы боитесь? Танцуйте! И пусть танец ваш станет песней вашей, и не нужно слов!
Дурно танцует тот, у кого отделен разум от тела, а разделяет страх, и он сковывает. Разделены вы пока на деятеля и смотрителя, ничего в вас нет, а пустое место одно, и плох танец ваш!
Один враг есть у вас — страх это, и он один. Должны знать в лицо вы врага вашего, так не бойтесь же смотреть на него, не то ослепнете!
По имени зовите врага вашего, ибо не сможете победить иначе! И не боритесь с ним, ибо борьба — безумие. Взгляните же на самих Себя, чего вам бояться?
Танцуйте! Ощутите же танец, и сам он повлечет вас, ибо нет нужды превозмогать вам открытое! Не бойтесь, не остановится жизнь без суеты вашей, не остановится!
Доверьтесь же самим Себе, своей нежности, канатные плясуны, доверьтесь, и будете Танцем вы! Соитие Света — вот что такое Танец!»
Сказав эти слова, Заратустра умолк, как тот, кто не сказал еще последнего слова; долго он сидел в нерешительности. Потом поднял глаза свои, и взгляды наши скрестились.
— Человек — это больше, чем вы о нем думаете, и меньше того он, на что вы рассчитываете. Нет, не знаете вы еще человека, ибо не знаете вы еще самих Себя. Но всему свое время, главное видеть, а не рисовать, белые пятна закрашивая. Все придет, ибо человек рядом. Только протяните руку…
После этих слов Заратустра встал, подошел к нам, присел на корточки и протянул свои руки. Мы ответили ему тем же. Теплые руки…
Вечером того же дня Заратустра вошел в мою комнату. — Все, мне пора, — сказал он, протянув мне сложенный в четверо лист бумаги.
В нерешительности я принял записку.
— Зар, как? Что значит «пора»? Ты что…
— Тихо, тихо, — прошептал Заратустра, обнял меня, потом указал мне жестом оставаться на месте и вышел из дома, закрыв за собою дверь.
«Тебе нужно, чтобы я уехал, — писал Заратустра в своем письме. — Меня не будет какое-то время.
Я читал твой дневник. Все хорошо, но хватит слов. Я теряюсь за твоими словами.
Не сердись, все будет хорошо!
Заратустра».
Я расплакался. Весь вечер, не шевелясь, просидел над своей тетрадью, ночью пытался спать, а утром отправился на работу…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ (сентябрь — октябрь)
«Видишь ты эту крепостную стену? Видишь, гордые и своенравные валуны сбиты в ней в безликую гладь? Но почему не рассыплются они, почему не разойдутся? Ты скажешь: их держит раствор? Неправда! Тесня друг друга и упираясь, сцепившись, раздавливая и опершись на грани соседа, друг друга удерживают они в несвободе!
Стена нерушима лишь потому, что камни сами сдавили друг друга! Не видать освободителю свободы, ведь имя стене — круговая порука!»
Дитя с зеркалом
Испытание на самодостаточность… Один… «Дневник канатного плясуна»… О чем теперь писать?
Наверное, мне обидно. Да, мне обидно.
Это из детства. Всегда этого хотелось, этого очень хочется, это нужно: кто-то должен быть рядом. Не кто-то, а тот, именно тот, с кем вечность кажется сиюминутной, настоящей, свершившейся, сложившейся в одно мгновение «сейчас». Думал ли я в своем детстве, что это будет странный перс с загадочным именем — Заратустра? Нет. Мне не хватает его.
Человек не может быть один, и должен.
Избавиться от желаний, они говорят, что надо избавиться от желаний. А зачем тогда жить?
Не зависеть от желаний… Хорошо, но разве не значит это — не желать?
Здесь что-то другое.
Он ушел — значит, хотел. Его желание свято — он Другой, и он дорог. И что теперь?
Этого никогда не будет… Все временно, наверное, это нужно принять. Радоваться, пока это есть, и не печалиться, когда этого не будет. Все приходит, и все уходит — череда перемен. Это и есть жизнь?
Что-то не так.
Проблема не в том, что меня одолевает желание, желания. Проблема в том, что я в действительности не знаю чего хочу. Предположим: звонок в дверь (он ведь оставил ключи), и входит Зар.
«Привет!»
«Привет!»
«Как дела?»
«Нормально».
«А ты?»
«Хорошо».
«Ты вернулся?»
«Как видишь».
«А чего?»
Вот, хороший вопрос! — главное, сам выпал: а чего, собственно говоря, ты вернулся? Это надо же! Обида? Или правда: неизвестно зачем. Чего мы хотим на самом деле?…
Кажется, что мы хотим чего-то, что не только невозможно, а чего нет даже в желании.
Хочется танцевать: буйно, неуемно, безумно!
Не хочется. Все тщетно.
Пора спать. Сон — апогей одиночества. Пусть будет сон…
Мне приснился сон, хотя сны мне почти не снятся. Мне снилось.
Маленький мальчик, кудрявый, как ангелочек, с большими голубыми глазами, шустрый, веселый, смеющийся, подошел ко мне и показал зеркальце. Он словно хвастался им, как умеют хвастаться любимой игрушкой маленькие дети. Он покрутился вокруг меня, а потом побежал прочь, взобрался на гору, поймал зеркальцем и направил на меня солнечный зайчик. Свет на мгновение ослепил меня и тотчас скользнул дальше.