Чтение онлайн

…В школе я рассказывала подружкам, что мой отец погиб на войне. Когда мама узнала, она кричала и плакала. Мне стало стыдно. Я не должна была так говорить, но не смогла удержаться. Повсюду показывали только войну. Несмотря ни на что, это были хорошие годы: все общались друг с другом, слушали новости, ждали их. Хороших и плохих. Каждый день было что обсудить. Даже госпожа Гиш, ведьма, разговаривала с мамой, и продавцы тоже долго общались со своими клиентами. Что произошло сегодня? Вы не читали газет? Битва под Монте-Кассино, за Иводзиму, наши продвигаются, наши отступают… Мы были вместе, не так ли? Мы смотрели друг на друга. Иногда смеялись без особой причины. Или плакали, как тогда, когда сына женщины, живущей за школой, убили в Германии. Нам рассказал об этом бакалейщик. Тем утром она получила телеграмму, и всё – ее сына больше нет. Мы не были с ней знакомы, но плакали, вернувшись домой, я и мама. Потом мы ходили на похороны, и мама прижимала меня к себе, будто боясь, что я тоже уйду. Помню, в тот вечер она прикоснулась своим лбом к моему и сказала, что сильно меня любит и что предпочтет умереть сама, нежели потерять меня. Мы обе поплакали, и я заснула в ее кровати, как когда была совсем еще малышкой.

Да, мы действительно были вместе. На каждом доме, на каждом заборе висели флаги. Наш повесила я. Тогда я была сама ростом с флаг. В то время все жили в ожидании конца войны, в надежде. Однажды ведь это закончится! Да, скоро. И какой был праздник, когда война закончилась! Я помню праздник в Рамздэле. Тем вечером я танцевала с Гарольдом Мёрфи в большом саду Гатфельдов. Мы спрятались за сараем его родителей, чтобы поцеловаться. Мимолетный поцелуй в губы – но я вся тряслась, чувствовала себя совсем слабой. Это были первые губы, к которым прикоснулись мои. И последние. Потому что после не было ничего. Все закончилось. Людям больше нечего было друг другу сказать. Даже Гарольд Мёрфи больше со мной не разговаривал, как будто он стыдился, что дал себе волю тем вечером, а его друзья смотрели на меня и хихикали. Я сразу поняла, что это значило. Вот козел. Не везет мне.

Спокойствие вернулось на улицы, в магазины и дома. Завод армейской авиации закрыли, и целые семьи уехали в Бостон или в Филадельфию. Мы все огляделись, посмотрели друг на друга, малость оглушенные, как в зале кинотеатра после того, как включат свет в конце сеанса. Надели пальто, встали, и жизнь пошла своим чередом. Вот тут нам с мамой и стало скучно, мы даже начали ругаться. Пока не появился Гум.

Поезд идет по берегу моря, в предрассветных лучах напоминающему мятую фольгу. Должно быть, я заснула, потому что солдат и другой мужчина уже вышли, и я в купе одна. Мне лучше. Я вытаскиваю из кармана оставшиеся пятнадцать долларов. Пытаясь разгладить купюру, держу ее между ладонями. Это деньги, которые я откладывала каждый день и которые Гуму не удалось у меня стащить. Только сейчас мне становится понятно, насколько они важны. Они – залог моего выживания. Я будто в первый раз вижу деньги, в том смысле, что в первый раз по-настоящему вижу их.

Поезд наклоняется на ухабах. Мы проезжаем над маленькими домами, примостившимися уводы, и через деревню, в которой он не останавливается. Циферблаты вокруг: на вокзалах, на колокольнях и в витринах бутиков – все показывают одинаковое время, их стрелки крутятся и прыгают ежесекундно, все одновременно. Поезда, похожие на мой, отъезжают и приезжают по расписанию. И мир вертится в полном безразличии. А я тут, сижу и смотрю в окно. И вдруг ко мне приходит ощущение, от которого кружит голову, – что все это пространство принадлежит мне и что никто и ничто не сможет сделать так, чтобы меня не было тут, в этой массе железа, набирающей скорость по направлению к городу. Маленькая попрошайка сбежала. Совсем одна. И ее пока никто не ищет.

Вдруг я чувствую себя всемогущей. И благословленной.

Лос-Анджелес. Вокзал весь выложен белым кафелем, и люди кричат. Он похож на больницу, по которой движутся сумасшедшие с чемоданами. Эти люди не сворачивают с дороги и поэтому сталкиваются друг с другом. Никто не хочет мне посоветовать: нет времени. Снаружи еще хуже. В небе небывалой красоты заря нависает скоплением машин и грузовиков службы доставки. Шквалы гудков и ругани – я в жизни не слышала такого шума. Не знаю, как им удается не врезаться друг в друга.

Я ищу почтовое отделение. Район вокзала ужасен: у отелей нет названий, на улице нет тротуаров. Люди сидят на земле, прислонившись к стенам, просыпаются. Куча обломков ржавых рельс, дети, спящие на грязных покрывалах. По их лицам ползают мухи. Кажется, что они ни о чем не мечтают. А я – ни старше их, ни намного богаче. Я поднимаю голову и ускоряю шаг, не хочу этого видеть. Нет, я не закончу здесь, на улице. Утренний туман медленно рассеивается. Стало видно верхушки огромных пальм, высаженных в одну бесконечную линию, но это лишь несколько золоченых листьев под докучающим солнцем. Ничто не выглядит так, как я себе представляла. Надеюсь, что в Венеции будет лучше, в смысле – чище. На улице Сан-Аламеда я поворачиваю направо, подставляю солнцу спину. Хочется побежать. Мне нужно уйти как можно дальше на запад, к океану. Я ориентируюсь, словно в море, а все эти люди и машины со стороны кажутся водорослями и рыбами.

Гум, должно быть, уже зашел ко мне в комнату и заметил, что меня нет. Представляю, как он сходит с ума, рыщет в отеле с нарочито спокойным видом, а сам тихо паникует… Я могла бы остаться в тепле, заказала бы вафли, панкейки, а к остальному уже привыкла. Безумно странно, что неизвестности и возможному счастью мы постоянно предпочитаем ежедневные страдания и неудобства.

1530. Притворяясь, что чем-то занята, я пишу в углу почтового отделения по адресу Восточная улица, 4. Здешние служащие не обращают на меня внимания. В справочнике (а он огромен), указаны как минимум двенадцать Бресслеров, живущих в Венеции. Лишь двое из них – мужчины, и они не те, кто мне нужен. Диспетчер указала мне на кабинку, и я позвонила по одному из тех номеров. Затем она направила меня в другую кабинку, где я позвонила еще по двум номерам. Когда я выходила из третьей кабинки, на моем счету было уже семь звонков. Я иду звонить, возвращаюсь, плачу, снова стою в очереди и прошу номер телефона очередного Бресслера. Каждый раз я пробираюсь сквозь толпу ожидающих чего-то мужчин, и мои ноги уже дымятся. Мне так страшно звонить… людям. Если уж на то пошло, я не знаю, кому именно звоню. Нет, Магда здесь не живет. Какая Магда? Иногда они орут в трубку, я их отвлекаю. Так реагировали многие, кроме одной очень милой дамы. А может, Магды просто нет в справочнике? Может, ее номер указан в каком-то секретном списке, ну не знаю, чтобы ее не тревожили. Я начинаю сходить с ума. У еще одних Бресслеров не поднимают трубку, нужно подождать. В окошко видно лишь мою голову, а диспетчеры так заняты! Я не осмеливаюсь постоянно им надоедать. Мужчина в рубашке и кепке, который следит за ними, внушает страх. Они тоже его боятся, это видно по их глазам. Я готова была расплакаться: не так я представляла себе этот город, не таким большим, не таким оживленным. Снаружи неожиданно вышло солнце, оно похоже на большой кулак. Даже при вентиляторах, крутящихся на потолке, все умирают от жары. С липнущими волосами и грязным топиком вид у меня, как у беглянки.

17 часов. Наконец-то. Я поговорила с Магдой. Она приедет за мной через два часа. Быстрее не сможет. Венеция далеко, а она едет на трамвае. Я уселась снаружи на ступеньках почтового отделения. Рядом со мной и дальше, вплоть до конца города, по очереди зажигаются уличные фонари и неоновые лампы разных форм и цветов. Я никогда не видела их в таком количестве! Из огоньков выходят слова. Пространство от них растягивается, увеличивается. Город напоминает огромную рождественскую елку, которую, не пожалев шаров, проспектов-гирлянд и темных уголков, раздавил какой-то гигант. Улицы пустеют, почта закрывается. Одна милая диспетчер помахала мне на прощание. Сказала: «Не оставайся здесь, малышка». А я думаю о том, что увидела в газете, которую вытащила из мусорной корзины. Там был портрет улыбающейся девушки. Ее тело нашли на восточной свалке Лос-Анджелеса, она была «задушена» и «со следами сексуального насилия». Это уже третья женщина за месяц, найденная поблизости. Она жила в Лос-Фелис, это спокойный район. В газете даже была фотография ее дома, маленького, с двумя колоннами перед входом, прям как у нашего дома в Рамздэле. Вокруг меня все странным образом притихло: люди проходят мимо одинокие. Они возвращаются домой к семье, к своим телевизорам & детям & женам. Я не запомнила имени той задушенной девушки. Наверное, мне стоило хотя бы попытаться.

Теперь она просто тело в морге. Она больше не танцует перед зеркалом. Она полностью ушла в себя.

По другую сторону бульвара есть открытая бакалея. Мне так охота пить, но я боюсь сдвинуться с места, боюсь пропустить Магду. Она поищет меня, а потом уйдет – о нет, я предпочитаю умереть от жажды! Водители включили фары. Утреннего сумасшествия как не бывало. Я пододвигаюсь ближе к стене, кладу голову на колени, чтобы занимать по возможности меньше места, и жду. Наступает ночь, небо становится все более оранжевым, темнеет. Но там, высоко над горами в сторону пустыни, где еще видны сочные голубые проблески, малюсенькая звездочка мигает как бриллиант. Я не могу ее потрогать, но могу почувствовать ее одиночество.

Я уже пять дней живу у Магды и Нила, ее мужа. Они оба зовут меня по имени, по моему настоящему имени, так, как назвала меня мама, – Долорес. Иногда они могут позвать «Лола», но не «Лолита» и не «Ло». Это мои каникулы, и на сердце теплее от пребывания у них, так мне кажется. Я сплю в зале. После ужина, когда посуда вымыта, мы ставим раскладушку. Днем я остаюсь одна. Занимаюсь стиркой, вытираю пыль, подметаю, драю пол. Я бы и штопала, но не умею. Буду делать все, что угодно, лишь бы остаться.

В самом начале, когда Магда поднялась за мной по ступенькам почтового отделения, я не узнала ее. Лицо будто сварили в мешочек на молоке. Она словно распухла под солнцем или от таблеток. Правда, пока она тащила меня к обратному поезду, здоровалась с водителем и властно отодвигала людей, чтобы мы могли присесть рядышком, я вновь узнала в ней ту сильную женщину, с которой когда-то была знакома, крайне агрессивную по отношению ко всему, что могло нарушить ее планы или сдвинуть с занятого в этом мире места. Казалось, что это она командует водителями, светофором и пешеходами, переходящими через дорогу. И расположением улиц и остановок трамвая тоже. После полутора часов езды и двух пересадок мы приехали сюда, в ее маленький домик на Венис-Бич, где она живет с Нилом. Они еще молоды, но вид у них потрепанный. Похуже, чем у мамы и Гума. На них сказывается работа, жизнь, ну, или что там еще может их тяготить.