Чтение онлайн

Смилуйся над человеком, который может одолеть весь мир, а выиграть в Правом Бою с самим собой не в силах. Но еще большую милость яви тем, кто в Правом Бою одолел самого себя, а теперь околачивается на углах жизни и в барах ее, потому что не смог победить мир. Ибо им неведом Твой закон, он же гласит: «…всякого, кто слушает слова Мои сии, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне».

Смилуйся над теми, кто робеет взять в руку перо или кисть, резец или иное орудие, считая, что кто-то уже исполнил это предназначение раньше и лучше, нежели он, над теми, кто не считает себя достойным войти под благословенные своды Искусства. Но еще большую милость яви тем, кто дерзнул взять в руку перо или кисть, резец или иное орудие, но Вдохновение свое они облекают в убогую и невзрачную форму самодовольства и сознания своего превосходства над другими. Ибо им неведом Твой закон, он же гласит: «…нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и не бывает ничего потаенного, что не вышло бы наружу».

Смилуйся над теми, кто ест и пьет и имеет всего вдоволь, но несчастлив и одинок в довольстве своем. Но еще большую милость яви тем, кто постится и воздерживается, осуждает и запрещает, в том полагая святость свою, и поминает имя Твое на площадях. Ибо им неведом Твой закон, он же гласит: «…если Я свидетельствую Сам о Себе, то свидетельство Мое не есть истинно».

Смилуйся над теми, кто боится Смерти, не ведая, как много царств уже пали во прах, как много мертвых уже умерли, кто несчастлив при мысли о том, что настанет день — и все кончится. Но еще большую милость яви тем, кто, зная многих мертвых своих, сегодня почитают себя бессмертными. Ибо им неведом Твой закон, он же гласит: «…кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия».

Смилуйся над теми, кто уловлен в шелковые сети Любви и кто почитает себя господином над кем-то, и терзается ревностью, и убивает себя ядом, и мучается, потому что не могут они постичь, что Любовь изменчива, как ветер и как все сущее на свете. Но еще большую милость яви тем, кто умирает от страха полюбить и отвергает любовь во имя Любви Истинной, которая им не известна. Ибо им неведом Твой закон, он же гласит: «…кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек».

Смилуйся над теми, кто тайну Мироздания сводит к простому объяснению, Бога — к волшебной палочке, а человека тщится представить существом, имеющим потребности, которые должно удовлетворять, ибо ему никогда не дано услышать музыку сфер. Но еще большую милость яви тем, кто, обуянный слепою верой, пытается в ретортах своих получить из ртути золото, кто обкладывается книгами о тайнах Таро и могуществе пирамид. Ибо им неведом Твой закон, он же гласит: «…пустите детей приходить ко Мне, ибо таковых есть Царствие Божие».

Смилуйся над теми, кто не видит никого, кроме самих себя, кто из окон своих лимузинов глядит на других как на отдаленный и оттого смутно видный пейзаж, кто, затворяясь на верхнем этаже в кабинетах с кондиционерами, безмолвно терпит одинокую муку всемогущества. Но еще больше милости яви к тем, кто милосерд и великодушен и, раздавая все имение свое, ищет победить зло одной лишь любовью. Ибо им неведом Твой закон, он же гласит: «…продай одежду свою и купи меч».

Господи, смилуйся над нами — мы ищем и чаем взять в руку возвещенный Тобою меч, смилуйся над народом праведным и греховным, рассеянным по лицу земли. Ибо мы не знаем самих себя и часто думаем, будто одеты, тогда как наги; полагаем, что совершили преступление, тогда как спасли кого-то. Не позабудь в неизреченной милости Твоей обо всех нас — о тех, чья рука, держащая меч, — это и рука ангела, и рука демона одновременно. Ибо мы сущи в мире и в мире пребудем и нуждаемся в Тебе. В Тебе и в законе Твоем, он же гласит: «…когда Я послал вас без мешка, и без сумы, и без обуви, имели ли вы в чем недостаток?»

Петрус завершил свою молитву. Было все так же тихо. Он пристально смотрел на пшеничное поле, простиравшееся вокруг.

В конце того дня мы пришли на развалины замка, принадлежавшего в старину ордену тамплиеров. Присели передохнуть. Петрус раскурил неизменную сигару, я допил оставшееся от обеда вино. Потом оглядел окрестности — несколько крестьянских домиков, башню замка, волнистую поверхность вспаханного поля, приготовленного к севу. Внезапно справа от меня появился, пробираясь через лежащие в руинах крепостные стены, пастух со своими овцами. Небосвод пламенел закатом, и в завесе пыли, поднятой овечьими копытцами, все сделалось призрачным и смутным, словно сон или колдовское видение. Пастух поднял в знак приветствия руку. Мы ответили.

Овцы прошли мимо нас своим путем. Петрус поднялся. Зрелище было впечатляющее.

— Идем! Надо спешить, — сказал он.

— Почему?

— Потому! Разве ты не понимаешь — мы уже давно находимся на Пути Сантьяго?

Но что-то подсказывало мне — его внезапная торопливость таинственно связана с магическим появлением пастуха и овечек.

Через два дня мы вышли к подножью гор, высившихся на юге и ломавших монотонность бескрайнего пространства пшеничных полей. На холмистой равнине там и тут, здесь и там виднелись желтые знаки, упомянутые падре Хавьером. Петрус же без объяснений двинулся прочь от них, упорно забирая все дальше к северу. На мои недоуменные вопросы он сухо отвечал, что проводник — он и, стало быть, знает, куда направляется.

Мы шли уже не менее получаса, когда вдруг послышалось нечто похожее на шум водопада. Вокруг не было ничего, кроме выжженных солнцем полей, и я подумал, что это шелестят колосья под ветром. Но с каждым шагом шум становился все сильней, покуда не исчезли последние сомнения: это и в самом деле — водопад. Необычность же заключалась в том, что сколько ни крутил я головой, так и не заметил вблизи горы, с которой мог бы низвергаться поток.

И лишь перевалив через гребень пологого холма, я понял, в чем дело, и замер в восхищении при виде этого необычайного творения природы: во впадине, способной вместить в себя пятиэтажный дом, бурлила, устремляясь к центру земли, вода. Края этого исполинского отверстия покрывала, обрамляя поток, зелень пышная и буйная, разительно отличавшаяся от чахлой растительности, по которой мы ступали.

— Мы сойдем вниз здесь, — сказал Петрус.

И мы начали спуск, и я тотчас вспомнил Жюля Верна — казалось, будто мы направляемся к центру земли. Спускаться по крутому откосу было нелегко: чтобы не свалиться, я то и дело хватался за колючие ветки, цеплялся за режуще-острые камни, так что, когда мы добрались до самого дна, руки у меня были исцарапаны сплошь.

— Дивное творение природы, — сказал Петрус.

С ним нельзя было не согласиться. Этот возникший посреди пустыни оазис со свежей растительностью, на которой вспыхивали мириадами радуг капли воды, вблизи был так же прекрасен, как и при взгляде сверху.

— Здесь природа показывает свою силу, — настойчиво произнес Петрус.

— Верно, — согласился я.

— И позволяет показать нашу силу нам. Давай поднимемся по этому водопаду. По склону, вдоль потока воды.

Я снова поглядел на картину, открывающуюся моему взору. Теперь меня уже не восхищал прекрасный оазис, эта изощренно-прихотливая выдумка природы. Я стоял перед пятнадцатиметровой стеной, по которой с оглушительным грохотом мчался поток. Маленькое озерцо, образованное им внизу, было неглубоко — в рост человека, но гремящая вода устремлялась в отверстие, уходящее невесть в какие бездны. Откос был крутым и гладким, уцепиться не за что, а озеро — слишком мелко, так что, если свалишься, вода не смягчит удар. Задача казалась совершенно невыполнимой.

Я вспомнил о том, что произошло пять лет назад, когда, чтобы исполнить чрезвычайно опасный ритуал, тоже требовалось совершить восхождение. Наставник тогда предоставил мне возможность выбора — продолжать или нет. Я был моложе, пребывал в упоении от открывшегося мне могущества Наставника и от чудес Традиции, а потому решил не отступать. Хотелось продемонстрировать свою отвагу и мужество.

И вот, на исходе первого часа, когда мне предстояло выполнить самую трудную часть задания, ветер вдруг задул с такой силой, что мне, чтобы не сорваться вниз, пришлось вцепиться в маленькую площадочку, на которой я стоял. Каково же было мое удивление, когда через минуту я заметил — кто-то поддерживает меня, помогая принять более устойчивую и безопасную позу. Открыв глаза, я увидел перед собой Наставника.

Он несколько раз взмахнул руками, и ветер внезапно стих. С невероятным проворством, обнаруживавшим порой отработанный навык левитации, то есть умения парить в воздухе, он спустился с горы и велел мне следовать за ним.

На дрожащих ногах добравшись до низу, я с негодованием осведомился, почему не унял он ветер до того, как тот налетел на меня.

— Это я его и послал, — был ответ.

— Чтобы погубить меня?

— Чтобы спасти. Ты не смог бы подняться на вершину. Когда я спрашивал тебя, хочешь ли совершить восхождение, я проверял не отвагу твою. Но мудрость. Ты выполнял приказ, который я тебе не отдавал. Если бы ты владел искусством левитации, все было бы в порядке. Но ты предпочел проявить храбрость там, где требовалось всего-навсего благоразумие.